Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

на минуту все напряжение боя. На командном пункте он оставался недолго, но его посещение отпечатывалось на всем движении боевых событий, словно спокойный, холодный взгляд командарма продолжал смотреть на лица командиров. За плохое руководство боем он, не колеблясь, отстранял начальников. Был случай, когда он послал майора, командира полка, рядовым бойцом в атаку – искупать свою вину за нерешительность и боязнь подвергаться опасности, принимать ответственное решение. Сурово и без жалости карал он смертью на поле сражения трусов.

Его ненависть и отвращение к противнику были неукротимы. Когда он проходил по горящим улицам подожженных немцами деревень, лицо его становилось страшно. Бойцы рассказывали, как Самарин, выехав на броневике в самое пекло боя, увидел раненого красноармейца и посадил его на свое место, а сам шел пешком следом за броневиком под ураганным огнем немцев.

Рассказывали, как, подняв в бою брошенную бойцом винтовку, запачканную зловонной грязью, он перед строем роты старательно и любовно обтер ее и молча передал обмершему от стыда красноармейцу. И люди, которых вел он в бой, верили ему, прощая суровость и жестокость.

Лядов хорошо знал своего генерала. Не раз, подъезжая к передовой линии, Лядов спрашивал дорогу у встречных командиров и, возвращаясь к машине, докладывал:

– Товарищ генерал-майор, машиной проехать нельзя, тут никто не ездит, дорога под обстрелом минометов, а в рощице, говорят, автоматчики засели, – надо искать объезда.

Самарин разминал толстую папиросу и, закуривая, говорил:

– Автоматчики? Ничего, езжай прямо.

И Лядов млел от тошного страха, сидя за спиной у своего генерала. Как многие нехрабрые люди, Лядов навесил на себя много грозного оружия: автомат, маузер, наган, браунинг, в карманах – еще один маузер и трофейный парабеллум. Однажды он ездил в тыл по поручению генерала и своими рассказами и грозным видом восхищал женщин в вагонах, комендантов железнодорожных станций. Но он, кажется, ни разу не стрелял из своих многочисленных револьверов и пистолетов.

Весь день Самарин провел на передовой. Давление немцев усиливалось на всех участках. Бои шли днем и ночью. Красноармейцы, измученные жаркой и душной погодой, часто отказывались от горячей пищи, которую подвозили к окопам.

Самарин, вернувшись на КП, позвонил по телефону Еремину, просил разрешения отойти на восточный берег реки. Еремин резко отказал ему. После разговора с Ереминым у генерал-майора сделалось скверное настроение. Когда майор Гаран принес очередную оперсводку, Самарин не стал читать ее, а равнодушно сказал:

– Я знаю положение без вашей сводки… – И сердито спросил у повара: – Обедать я буду когда-нибудь?

– Готов обед, товарищ генерал-майор, – ответил повар и так старательно приставил ногу и повернулся направо, что белый халат его затрепетал. Хозяйка избы, старая колхозница Ольга Дмитриевна Горбачева, неодобрительно ухмыльнулась. Она была сердита на повара, насмешливо относившегося к деревенской стряпне.

– Ну, скажи мне, Дмитриевна, как бы ты стала готовить котлету де-воляй или, скажем, картошку-пай жарить, а? – спрашивал ее повар.

– Да провались ты! – отвечала она. – Станешь меня, старуху, учить картошку жарить.

– Да не по-деревенскому, а вот как я в Пензе в ресторане до войны готовил. Вот прикажет тебе генерал-майор, как ты ему скажешь, а?

Невестка Фрося и больной внучек внимательно слушали этот длившийся уже несколько дней спор. Старуху сердило, что она не умеет готовить блюда с глупыми названиями и что тощий верзила-повар ловчее ее управляется в кухонных делах.

«Тимка, одно слово – Тимка», – говорила она, зная, что повар не любил, даже когда его называли по фамилии, и улыбался лишь при обращении «Тимофей Маркович». Так величал его Лядов, когда хотел перекусить еще до того, как генерал садился обедать. Самарин был доволен своим поваром и никогда не сердился на него. Но теперь, садясь обедать, он сказал:

– Повар, сколько раз нужно повторять, чтобы самовар привезли из штаба?

– Сегодня к вечеру АХО привезет, товарищ генерал-майор.

– А на второе опять баранину жарил? – спросил Самарин. – Два раза ведь говорил, чтобы рыбы нажарил. Речка-то рядом, время тоже как будто есть.

Дмитриевна, усмехаясь, поглядела на смущенного повара и сказала:

– Ему бы только над старухой смеяться, а если генерал просит честью, нешто он понимает? Одно слово – Тимка!

– А он смеется над вами? – спросил Самарин.

– А нешто не смеется, – ты, говорит, старая, можешь котлету де-воляй жарить? И пошел… Тимка-то.

Самарин улыбнулся.

– Ничего, я над ним тоже посмеяться могу… Повар, – сказал Самарин, – как тесто для бисквита готовить?

– Это я не могу, товарищ генерал-майор.

– Так. А как пшеничное тесто всходит? На соде, на дрожжах? Объясни, пожалуйста.

– Я по кондитерскому цеху не работал, товарищ генерал-майор.

Все рассмеялись посрамлению повара.

После обеда генерал пил чай и пригласил Ольгу Дмитриевну. Старуха неторопливо обтерла руки фартуком и, смахнув с табуретки пыль, подсела к столу. Она пила чай из блюдечка, утирая морщинистый лоб, блестевший от пота.

– Сахару, сахару возьмите, мамаша, – говорил Самарин и спросил: – Как внук, опять не спал ночью?

– Нарывает все нога. Беда с ним – сам замучился и нас замучил.

– Повар, ты угости ребенка вареньем.

– Есть, товарищ генерал-майор, угостить пацана вареньем.

– А как там, в Ряховичах, бой идет? – спросила старуха.

– Идет бой.

– Народ что терпит! – старуха перекрестилась.

– Народу там нет, – сказал генерал, – выехал весь народ. Стоят пустые хаты. И вещи народ вывез. Вот объясни мне, Ольга Дмитриевна, такую вещь: сколько я заходил в пустые хаты, – вещи все вывезены, а иконы колхозники оставляют. Уж такое старье с собой берут, смотреть не хочется, стоит хата пустая, ничего нет – газеты со стен сдирают, а иконы оставляют. Во всех хатах так. Вот ты, я вижу, молишься, объясни, как же это так? Бога оставляют?

Старуха рассмеялась и тихо, чтобы слышал один генерал, сказала:

– Хто его знает, есть он или нет. Вот мы, старые, и молимся, – кивнешь ему десять раз, может, и приймет.

Самарин усмехнулся.

– Ох, Дмитриевна, – сказал он и погрозил пальцем котенку, спустившемуся с печи на пол.

В это время принесли радиошифровку Богарева о подробностях разгрома колонны танков.

Лядов знал хорошо характер генерала. Он знал, что перед поездкой на самые опасные участки фронта генерал приходил в хорошее настроение, знал, что чем напряженней, накаленней делалась обстановка, тем спокойней становился Самарин. Он знал и странную слабость этого сурового человека. Самарин, приходя в пустую, брошенную избу, где обязательно оставались верные жилью кошки, вынимал из кармана кусочки заранее запасенного хлеба, подзывал голодного кота либо многодетную кошачью мать и, присев на корточки, начинал кормить их. Однажды он задумчиво сказал Лядову:

– Знаешь, почему деревенские коты не играют с белой бумажкой? Привычки нет у них такой, к белой бумаге, а