Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

огромное поле, и это огромное знойное небо взывали в великой тоске, просили помощи у войска, пылившего по горячей дороге. И облака шли с запада на восток, словно кто-то невидимый гнал огромное стадо белых овец по русскому небу, захваченному немцами.

Они шли следом за уходящим в пыли войском, они спешили уйти туда, где не режет их острое железное крыло немецкого самолета. И пшеница шумела, кланялась в ноги красноармейцам, просила и сама не знала, о чем просить.

– Эх, кровью бы плакать! – промолвил Мерцалов. – Соленой кровью – не слезами!

Босая старуха, с полупустой торбой на согбенной спине, и идущий с ней большеглазый мальчик молча смотрели на отходящее войско, и непередаваемо страшен был укор в их печальных, застывших глазах – детски беспомощных у старухи, старчески усталых у ребенка. Так и остались они стоять, затерявшиеся в огромном поле.

Тяжелый это был день! Никогда не забыть Мерцалову этого дня. Он ожидал противника с воздуха, а противник пришел с земли. В коротком бою потерял Мерцалов свой обоз, потерял роту Мышанского, бежавшую вместе со своим командиром в лес.

К вечеру полк подошел к реке. Тяжкий путь кончился. Но не радовался командир полка – горькие мысли владели им.

Подошел начальник штаба и передал Мерцалову рапорт политрука второй роты. На лесном хуторе остался красноармеец, заявив товарищам, что решил переждать тяжелые времена с молодой вдовой-хозяйкой. Мерцалов приказал немедленно снарядить полуторку и доставить дезертира. Его привезли в штаб полка ночью, в крестьянской одежде, в лаптях, – свою форму он утопил в ставке, привязав к ней камень. Мерцалов издали наблюдал за разговором, который завели с ним красноармейцы.

– И пилотку с червоной звездой утопыв? – спросил первый номер пулеметного расчета.

– Эге ж, – уныло и равнодушно ответил дезертир.

– И винтовку утопил? – спросил второй номер пулеметного расчета.

– А на що вона, як я на хутори остався?

– Он свою душу в той ставке тоже утопил, – сказал высокий мрачный красноармеец Глушков, брат убитого в бою с немецкими танками, – навязал на нее кирпич и утопил.

– На що мени душу топыть? – обиженно спросил дезертир и почесал ногу. Старшина, ездивший за дезертиром, усмехнувшись, сказал:

– Мы приехали. Он со своей молодухой спать ложились. Аккуратно так все постелились, пол-литра на столе пустые, две стопочки, свининки жареной поели.

– Да ее треба було б забрать, лядачу, та расстрелять з ним.

– Сапогами забить! – сказал худой боец с измученным лицом и больными лихорадочными глазами.

Мерцалов подошел к дезертиру. Вспомнился ему весь горький день – пшеница, небо, старуха с мальчишкой, укорявшие отходящие войска, и сказал он впервые в жизни тяжелые, страшные слова:

– Расстрелять перед строем!

Ночью он не спал. «Нет, не согнусь я, – говорил он, – есть во мне сила для этой войны».

XVII. Комиссар

Утром к Богареву пришел Мышанский.

– Здравствуйте, товарищ комиссар, – радостно сказал он, – вот встреча так встреча!

Пришедшие с ним люди были небриты, в порванных гимнастерках. Сам Мышанский выглядел немногим лучше своих бойцов. Он спорол с воротника знаки различия, крючок и верхние пуговицы гимнастерки были вырваны, бывшие раньше при нем полевая сумка и планшет отсутствовали, он их, очевидно, бросил, чтобы не иметь командирского вида, даже револьвер он вынул из кобуры и сунул в карман брюк.

Сев рядом с Богаревым, он тихо сказал:

– Да, влипли мы с вами в классическое окружение, товарищ комиссар. Мне кажется единственно правильным – рассредоточить людей и пробираться в одиночку через линию фронта.

Богарев, слушая его, почувствовал, как кровь отлила от лица; ему показалось, что щеки у него даже похолодели, побелели от ярости.

– Почему ваши люди в таком виде? – тихо спросил он.

Мышанский махнул рукой.

– Да о чем говорить, – сказал он, – героев среди них нет. Ночью вышли на поляну, немцы пустили ракеты, а они залегли, словно под ураганным огнем.

Богарев встал и тяжело переступил с ноги на ногу. Мышанский, продолжая сидеть, не замечая искаженного злобой лица Богарева, спросил:

– Ох, нет ли у вас закурить, товарищ комиссар? А выход, по-моему, я предлагаю правильный – пробираться через фронт поодиночке. Кто куда. Скопом мы все равно не прорвемся.

– Встать, – сказал Богарев.

– Что? – спросил Мышанский.

– Встать! – громко и властно повторил Богарев.

Мышанский посмотрел в лицо Богареву и, вскочив, вытянулся.

– Стоять смирно, – сказал Богарев и, с ненавистью глядя на Мышанского, закричал: – В каком вы виде? Как вы подходите к старшему начальнику? Немедленно приведите себя и своих людей в полный порядок, чтобы ни одного небритого, чтобы ни одной порванной гимнастерки. Прикрепите к петлицам знаки различия. Через двадцать минут выстроить роту и явиться ко мне, командиру действующей в тылу у противника регулярной части Красной армии, в подчинение которого вы поступаете.

– Есть, товарищ батальонный комиссар! – сказал Мышанский и, все еще полагая, что дело не серьезно, улыбаясь, добавил: – Только где же я достану знаки различия, ведь мы в окружении, в лесу, не желуди же мне пришить к петлицам.

Богарев посмотрел на часы и медленно проговорил:

– Через двадцать минут, если мое приказание не будет выполнено, вы будете расстреляны перед строем, вот под этим деревом.

И Мышанский понял и ощутил непреклонную, страшную силу говорившего с ним человека. А в это время артиллеристы и стрелки расспрашивали вновь пришедших бойцов.

– Слышь, борода, – громко спрашивал герой боя с немецкими танками наводчик Морозов одного из пришедших, – ты с какого года?

– С девятьсот двенадцатого, – ответил шепотом вновь пришедший и, подняв палец, просительно произнес: – Вы, ребята, тише ржите.

– А что, батька? – спросил Игнатьев, нарочно повышая голос.

– Ти-и-ша, – со страданием произнес обросший бородой боец, – не слышишь разве?

– Чего, чего? – заинтересованно спрашивали разведчики и артиллеристы.

– Да немцы кругом, разговор их сюда слыхать.

Все удивленно переглянулись, а Игнатьев вдруг расхохотался так громко, что несколько человек из роты Мышанского зашипели на него: «Тише, тише».

– Да что вы, ребята, – сказал Игнатьев, – да как вы можете, ведь это вороны кричат, вороны, понимаешь ты!

И дружный хохот пошел по лесу: смеялись артиллеристы, смеялись пехотинцы, смеялись разведчики, смеялись раненые, охая от боли, смеялись и вновь пришедшие бойцы, смущенно качая головами и сплевывая. В это время подошел к ним Мышанский.

– Живо, живо, – закричал он, – даю вам пятнадцать минут сроку – всем побриться, привести себя в полный порядок. Товарищи командиры взводов, сержанты, прикрепить знаки различия, выстроить роту.

И он, схватив свой походный мешок, бегом побежал к ручью.

Богарев ходил под деревьями и думал: «Нет героев в роте, говорит Мышанский. Ну что ж, нет, так мы их сделаем, будут герои. Будут!»

Вскоре