Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

все как полагается было. Мне старик казал один: пусть лучше удавят, а я такой работы больше сполнять не буду. Шепот такой стоит, в глаза друг другу не смотрят, душевности никакой. Как со скотом на ферме колгоспной – то списуют, то переписуют, то строят по ранжеру, то гонят… Скоро клеймы ставить будут, на каждого повесят дощечку и номерок поставят…

Леня проснулся и сразу же сказал:

– Дедушка, нам, верно, пора идти.

Старик не отозвался. Леня быстро огляделся; Василия Карповича не было в хате, его мешочек лежал на лавке. Мальчик спросил:

– А где дедушка?

У окна сидела хозяйка, смотрела на своих спящих дочерей, и слезы обильно текли по ее щекам.

– Забрали, проклятые, ночью забрали, – сказала она, – сегодня деда забрали, завтра дочек моих заберут, пропали мы, пропали.

Мальчик вскочил.

– Кто увел, куда увели? – спрашивал он всхлипывая.

– Кто ж увел, известно, – сказала хозяйка и начала ругать немца: – Чтоб у него очи повылазили, чтоб он не дождался своих детей увидеть, чтоб их всех холера передушила, чтоб у него руки и ноги поотсыхали.

Потом она сказала:

– Ты не плачь, хлопчик, мы тебя не выгоним, останешься у нас, будем тебя годувать.

– Нет, не хочу я оставаться, – сказал Леня.

– Куда ж ты пойдешь?

– Пойду к папе.

– Та подожди ты, вот самовар вскипит, поснидаешь с нами, тогда побачим, куда тебе идти.

Леня испугался, что хозяйка не отпустит его. Он тихонько встал и подошел к двери.

– Та куда ж ты? – спросила хозяйка.

– Я на минуточку, – ответил он, вышел во двор, оглянулся на дверь и бросился бежать.

Он бежал по деревенской улице мимо черных семитонных грузовиков, доходивших своими высокими бортами до соломенных крыш, мимо походной кухни, у которой повар разводил огонь, мимо пленных красноармейцев с мертвенно-серыми лицами, сидевших без сапог, в окровавленном, грязном белье за плетнем колхозной конюшни. Он бежал мимо желтых стрел указателей, расписанных цифрами и черными готическими буквами. В его голове все спуталось, ему казалось, что он убегает от старухи-хозяйки и ее дочерей, решавших с ним арифметические задачи. Хозяйка будет греть самовар и заставит его с утра до вечера пить чай в запертой скучной хате.

Он добежал до ветряной мельницы и остановился. Дорога разветвлялась: одна желтая стрела показывала в сторону деревни, другая – по широкой дороге со множеством автомобильных и танковых следов. Леня пошел по узкой полевой дороге, на которую не указывали немецкие стрелы, к черневшему вдали лесу. По этой дороге давно уж не ездили, должно быть, весной еще проехала по ней крестьянская телега, и следы колес глубоко отпечатались в закаменевшей глинистой земле. Через час он подошел к опушке леса. Ему хотелось есть, пить, солнце изнурило его.

В лесу ему стало страшно: то, казалось, немцы следят за ним из-за деревьев, ползут из кустарников, то ему представлялись волки и черные дикие кабаны из зоологического сада, с длинными клыками и приподнятой верхней губой. Ему хотелось крикнуть, позвать, но он боялся выдать себя и шел молча. Иногда страх и отчаяние бывали так невыносимо остры, что он вскрикивал и бросался бежать. Он бежал, не разбирая дороги, пока не начинал задыхаться. Тогда он садился, отдыхал немного и снова шел дальше. А минутами его охватывала радостная уверенность: ему казалось, что отец идет своим широким спокойным шагом, зорко вглядывается в чащу и все ближе, ближе подходит.

В одном месте он нашел много ягод и принялся собирать их. Потом он вспомнил книжку про медведей, которые любят ходить на поляны собирать с кустов малину, и поспешил снова в лес.

Вдруг он увидел меж деревьев человека. Он остановился, прижавшись к толстому стволу, и всматривался. Человек стоял с винтовкой, поглядывал в ту сторону, где притаился мальчик, – очевидно, он услышал звук шагов. Леня смотрел, смотрел, – густая тень мешала разглядеть стоявшего. Радостный, пронзительный крик разнесся меж деревьев. Красноармеец вскинул винтовку, а мальчик бежал к нему и кричал:

– Дядя… дядя… Товарищ… Не стреляйте, это я, я, я!

Он подбежал к красноармейцу и, плача, схватился руками за его гимнастерку, вцепился в нее так, что пальцы даже побелели.

Красноармеец гладил его по волосам и, качая головой, говорил:

– Где же ты это так ноги разбил… Да ты не цепляйся, нешто я тебя в лес гоню? – Он вздохнул и добавил: – Может, и мой так по лесам один бродит. Да немец хоть два раза меня убей, я все равно в землю не лягу, пока он тут хозяюет. Встану.

Вскоре Леня лежал на постели из листьев, накормленный, напоенный, с обмытыми ногами. На нем был надет красноармейский пояс с пристегнутой настоящей кожаной кобурой, в кобуре лежал его жестяной наган. Вокруг сидели командиры, и он им рассказывал о немцах.

Подошел Богарев, и все встали.

– Ну, как аспирант? – спросил Богарев. – Скоро папу увидишь. Наверное, даже завтра. Вы, товарищи, дайте путешественнику отдохнуть.

– Нет, я совершенно не хочу отдыхать, – сказал мальчик, – мы сейчас будем с капитаном в шахматы играть.

– Что, товарищ Румянцев, нашли себе нового партнера? – спросил Богарев.

– Да, вот приняли решение сыграть партию, – сказал Румянцев.

Они расставили фигуры, и Румянцев, нахмурившись, уставился на доску. Так прошло несколько долгих минут.

– Почему же вы не делаете хода? – спросил мальчик. Румянцев резко встал, махнул рукой и быстро пошел в сторону леса.

– Ты не обижайся, мальчик, – сказал стоявший рядом сержант-артиллерист, – капитан комиссара своего вспомнил, всегда в шахматы играли.

А Румянцев шел, не оглядываясь, и бормотал:

– Не играть нам во веки веков, Сережа, не играть во веки веков.

XIX. Утром батальону драться

Казалось, лагерь в лесу бездействовал. Но никогда, пожалуй, в своей жизни Богарев не уставал так сильно, как в эти дни подготовки к прорыву немецкой обороны. Он почти не спал ночами, мысль и воля его были напряжены. И напряжение его воли передалось всем – командирам и красноармейцам, всех охватило приподнятое настроение. Богарев беседовал с красноармейцами, командиры вели учения, между отдельными подразделениями наладилась телефонная связь, радист принимал каждое утро сообщения Информбюро, их перепечатывали на пишущей машинке в нескольких экземплярах, и связной развозил их на захваченном у немцев мотоцикле по лесу, раздавал бойцам. С утра несколько мелких отрядов уходили на разведку, выслеживали немцев, узнавали о движении войск и обозов. Обмундирование бойцов было приведено в порядок, дисциплина установлена необычайно строгая. За неотдачу приветствия накладывались суровые взыскания, рапорты принимались по форме, малейшее нарушение каралось. Наименее обстрелянные, робкие люди постепенно приучались к опасным операциям: им поручалась борьба с немецкими