Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

объявили о ночном выступлении. Начались сборы. Лица людей, как всегда перед серьезным делом, стали нахмурены и задумчивы. В полусумраке лиственной тени и заката они казались особенно темными, похудевшими, возмужавшими.

Этот лес казался людям обжитым, знакомым домом, – и стволы деревьев, под которыми шли долгие беседы, и поросшие мхом ямы, где так мягко и спокойно спать, и поскрипывание сухих ветвей, и шум листвы, и окрики часовых, стоявших за орешником, и малинник, и грибные места, и стук дятлов, и кукованье кукушек… Утром бойцов уж не будет в этом лесу. И многим предстояло встретить смерть и восход солнца на широком поле.

– На-ка, возьми табачницу на завтра, – в случае убьют меня, себе оставишь, – жалко, вещь больно хороша, – говорил один земляк другому, – ведь резиновая вещь, полторы пачки махорки входит, воды, сырости не боится.

– Убить и меня могут, – с обидой ответил второй.

– Да ты ведь в санитарах, а мне первому подниматься. Мой шанец больше.

– Ладно, давай. Вспоминать тебя буду.

– Только смотри, в случае жив останусь, – отдай. При свидетелях тебе даю.

Все стоявшие подле рассмеялись.

– Эх, покурить охота, – сказали сразу несколько голосов.

Богарев обходил людей, прислушивался к разговорам, шел дальше, снова слушал.

И спокойное, суровое сознание решившейся на смертный бой народной силы охватывало его. Он видел и чувствовал это.

Заходящее солнце пробилось меж стволов деревьев, на миг осветило загорелые лица бойцов, черные винтовочные стволы, поиграло на медных тельцах патронов, которые раздавал старшина, осветило белые бинты перевязок на раненых. И сразу, словно возникшая от этого вечернего солнца, послышалась песня. Ее затянул Игнатьев. Чей-то голос подхватил, затем третий, четвертый… Люди, певшие песню, не были видны за деревьями, и казалось, сам лес пел печально, величаво…

К Богареву подошел красноармеец Родимцев.

– Товарищ комиссар, я к вам от бойцов посланный, – сказал он и протянул Богареву красный матерчатый кисет, вышитый зелеными крестиками.

– Что это? – спросил Богарев.

– Бойцы промеж себя решили, – сказал Родимцев, – как мы тут все без табаку терпим, – комиссару нашему собрать покурить.

– Что вы, – сказал Богарев дрогнувшим голосом, – последний табак. Не возьму, я ведь знаю, сам курильщик.

Родимцев сказал тихо:

– Товарищ комиссар, бойцы от чистого сердца к вам. Обидите их сильно.

Богарев посмотрел на серьезное, торжественное лицо Родимцева и молча взял легонький кисет.

– Да и табаку-то у всех с полстакана набралось: аккурат в грузовик, где курево было, немец пустил зажигательный, по самому больному месту, – знал, куда стукнуть. А бойцы говорят: «Наш комиссар все ночи не спит, карту смотрит, вот тут-то главное ему – покурить».

Богарев хотел поблагодарить Родимцева и вдруг почувствовал, что волнение сжало ему горло.

Впервые за время войны слезы выступили у него на глазах.

Песня печальная, медленная раздавалась все громче, точно ее раздувало заревом красного вечернего солнца.

XX. Познай самого себя

Мерцалов проснулся задолго до рассвета. В сумерках на столике блиндажа светлел белый алюминиевый котелок, лежала карта, на двух углах ее лежали ручные гранаты, чтобы не топорщились края новой бумаги. Мерцалов, глядя на новую карту, усмехнулся. Это начальник штаба вчера привез из топографического отдела штаба армии новые листы и торжественно сказал: «Товарищ Мерцалов, по старой карте мы все время отмечали отступление. Я привез новую. Мы ее завтра обновим боем по прорыву германского фронта». Они сожгли старую карту, замусоленную, стертую на сгибах, отразившую на своей поблекшей, тряпично-мягкой бумаге кровавые бои отступавшей Красной армии. Она все видела, старая сгоревшая карта, – на нее смотрел Мерцалов на рассвете 22 июня, когда фашистские бомбардировщики перелетели границу и появились над спавшими артиллерийскими и стрелковыми полками, она видела дожди и грозы, ее обесцвечивало солнце в жаркие июльские полдни, ее трепал ветер на широких украинских полях, на нее поверх головы командиров смотрели высокие старые деревья в белорусских лесах.

– Что ж, – сказал Мерцалов и неодобрительно посмотрел на белый котелок. «Красить их надо в зеленый цвет, а то демаскируют бойца, – то солнце на нем заиграет, то белеет среди ночи», – подумал он.

Мерцалов достал из-под нар свой чемоданчик и раскрыл его. Пахнуло смешанным запахом сыра, копченой колбасы, одеколона, душистого мыла. Каждый раз, раскрывая чемодан, Мерцалов вспоминал жену, укладывавшую его вещи в день нападения немцев.

– Что ж, – снова сказал Мерцалов и достал пару белья, носки, чистые портянки. Он зажег свечу и побрился. После этого он вышел наверх.

До рассвета оставалось около часа, восток был еще темен и спокоен, как запад. Широкая ровная мгла лежала над землей. Холодный темный туман стлался меж ветел и камышей на берегу реки. Нельзя было понять, облачно или ясно темное небо, спокойное и неподвижное, как глаз слепого.

Мерцалов разделся и, шумно дыша, прошел по холодному, влажному песку к воде.

– Ох ты, – сказал он, ощутив телом воду. Он долго мылил голову, шею, уши, тер мочалкой грудь. Темная ночная вода вокруг него поголубела от мыла. Помывшись, он надел чистое белье и вернулся в блиндаж. Он сел на нары, выбрал из пачки накрахмаленный белый воротничок и подшил его к вороту гимнастерки. Потом он вылил из бутылки на ладонь остатки одеколона и смочил им щеки, попудрил бритые места, собрав пудру, сохранившуюся в рубчиках круглой коробочки. После этого он тщательно обтер щеки влажным полотенцем и начал неторопливо одеваться, – надел синие костюмные брюки, габардиновую гимнастерку, новый ремень. Долго чистил сапоги: сперва стер с них пыль, навел глянец щеткой и суконкой. После чистки сапог он снова вымыл руки, причесал влажные волосы, встал во весь рост, проверил револьвер и вложил его в кобуру, взял из чемодана пистолет и опустил в карман, переложил фотографию жены и дочери в карман гимнастерки.

– Ну, вот так, – сказал он, посмотрел на часы и разбудил начальника штаба.

Начинался рассвет. Холодный ветер зашумел в камышах, подвижной сетью лег на реку, пошел скорым шагом по широкому полю, легко перепрыгивая через окопы, противотанковые рвы, крутя песчаную пыль над холмиками блиндажей, гоня кусты перекати-поля на заграждения из колючей проволоки.

Солнце поспешно поднималось в небо, словно старый судья над огромным земным полем, не знающий волнений и страстей, готовый занять свое высокое привычное место. Темные ночные облака накалялись, как холодные глыбы угля, горели мрачным и тусклым кирпичным пламенем. Все в этом утре казалось зловещим, предвещающим тяжкий труд битвы и смерть для многих. То было простое осеннее утро. По этой земле, точно в такое же утро год тому назад шли, позевывая, приехавшие гостить в деревню рыболовы, и земля эта, и небо, и солнце, и ветер полны были для