Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

– О, характер, – сказал Брухмюллер, – у русских странный характер. Но знаете, в боях мне никогда не приходилось понять характер командира, дерущегося со мной. Он расплывчат, туманен. Я не могу уловить, что он любит, какой вид оружия он предпочитает. Но меня это не совсем радует, я не люблю тумана.

– О, тут нечего ждать, – сказал Грюн, – мы им навязали всю сложность нашей современной немецкой войны. Самолеты, танки, десанты, маневр, комбинированные удары, динамическая трехмерная война…

– Кстати на нашем фронте у них появилось изрядное количество тяжелых танков и новых самолетов. И особенно эффектны эти бронированные черные машины – «шварцтодт» прозвали их солдаты.

– Да, но они мало что могут сделать, поглядите, – сказал Грюн, показывая донесение, только что отпечатанное писарем.

Брухмюллер улыбнулся.

– Надо откровенно сказать, – проговорил он, – дело здесь построено так, что и я, и вы, столкнувшись с такой вот системой обороны, пришли бы в отчаяние.

И, навалившись широкой грудью на стол, он начал с увлечением рассказывать о своей системе огня.

– Это напоминает детскую игрушку, которой забавляется мой сын, – сказал он, – одно кольцо вдето во второе, второе вдето в третье, а третье снова соединено с первым. Поди догадайся, как разъединить их! Порвать их трудно – они из стали. А ключ в том, что кольца рвутся в том месте, где они кажутся наиболее солидными и массивными.

Телефон и радио приносили из батальонов, рот, батарей хорошие известия: атака русских выдыхалась.

– Приходится удивляться, как им удалось пройти на восемьсот метров. В смелости я им не откажу, – сказал Грюн, закурив папиросу, и спросил: – Когда вы предполагаете форсировать реку?

– Через три дня, – ответил Брухмюллер, – я имею приказ. – Он внезапно пришел в хорошее настроение и погладил себя по животу. – Что бы я делал, сидя в Германии с моим аппетитом, наверное, погиб бы, поверите, мне уже хочется обедать, – сказал он, – а здесь у меня все отлично поставлено. Я воюю с первого сентября тридцать девятого года и теперь, ей-богу, могу быть консультантом по кухне в лучшем международном отеле. Я завел правило: есть национальные блюда тех стран, где воюю. В еде я космополит. – Он посмотрел искоса на Грюна – может ли худой человек, пьющий лишь черный кофе и заказавший себе на обед бульон с гренками и нежирную отварную курицу, интересоваться такими вещами? Может быть, слабость к вкусной еде, слабость, которую Брухмюллер почитал в себе, покажется Грюну неприятной?

Но Грюн, улыбаясь, слушал его: ему нравился оживленный рассказ полковника о еде. Об этом будет смешно и интересно рассказать в Берлине.

И Брухмюллер, посмеиваясь, рассказывал:

– В Польше я ел зразы и фляки – это противно, но чертовски вкусно, клецки, кнышки, сладкие мазурки, пил старку; во Франции – всевозможные рагу, легюмы, артишоки, тонкие жаркие, но и попил я там поистине императорских вин; в Греции от меня воняло чесноком, как от старой торговки, и я боялся ожечь себе нутро непомерным количеством перца. Ну а здесь – поросята, гуси, индюки, – очень вкусная штука, ва-ре-ники, – это вареное белое тесто, начиненное вишнями либо творогом и залитое сметаной. Вы сегодня обязательно попробуете.

– О нет, нет, – смеясь, сказал Грюн и поднял, как бы отстраняя опасность, руку, – я хочу увидеть Берлин, детей и жену.

А в это время адъютант сообщил, что русские танки отходят, прикрывая своим огнем отступление пехоты, что авиация русских больше не появляется над расположением пехоты, что артиллерия всех калибров прекратила огонь.

– Ну, вот вам пресловутый туман, – сказал Грюн.

– Нет, это не то, – наморщив лоб, ответил Брухмюллер. – Я знаю упорство Ивана.

– Все еще верите в туман? – насмешливо спросил Грюн.

– Я верю в наше оружие, – ответил Брухмюллер, – возможно, что они успокоились, возможно, что нет. Скорее, нет. Но для меня важно не это, а вот что, – и он ударил тыльной частью руки по карте.

Там жирным фаберовским карандашом были гроздьями наведены, меж зелени леса и голубизны вод, красные кружки, обозначавшие германские артиллерийские и минометные позиции.

– Вот во что я верю, – повторил Брухмюллер.

Он сказал эти слова медленно и значительно. И Грюну показалось, что Брухмюллер имеет в виду не только военные усилия русских, но и предмет их ночных разговоров.

Через пятнадцать минут телефон известил, что русские снова проявляют активность.

Первый удар бомбардировщиков был нанесен по батареям тяжелых пушек. Тотчас за этим пришло сообщение, что русские тяжелые танки нащупали расположение батальонных минометов и открыли огонь из семидесятипятимиллиметровых орудий. И сразу же после этого спокойный голос майора Швальбе сообщил, что он со своими стопятимиллиметровыми пушками попал под шквальный огонь русской тяжелой артиллерии.

Брухмюллер сразу понял, что русские усилия не распределены равномерно вдоль фронта, а имеют направленность. И он словно ощутил сильный тревожащий укол острия нащупавшего его оружия. Он был настолько прочно и привычно связан с войсками, что это чувство приобрело физическую реальность, и он невольно провел рукой по груди, желая отстранить мешающее и беспокоящее ощущение. Но ощущение продолжалось.

Едва улетели русские бомбардировщики, как над артиллерийскими позициями появились истребители. Командиры батарей сообщали, что не могут вести огонь: прислуга прячется в укрытия.

– Вести огонь во что бы то ни стало, с максимальной интенсивностью, – приказал полковник.

Он сразу весь напрягся. Черт побери, ведь недаром он носит фамилию Брухмюллер! Недаром его знают и уважают в армии. Он был действительно опытным, решительным и умелым военным. Еще в академии о нем говорили преподаватели как о представителе подлинного боевого германского офицерства.

Вся большая налаженная, смазанная и отлично действующая штабная машина словно дрогнула от порыва его воли и сразу заработала. Зазвонили телефоны, адъютант и младшие офицеры деловито ходили от передатчиков полевого телеграфа в комнату полковника, безумолчно тараторил радиопередатчик, связные мотоциклисты, торопливо хлебнув русского шнапса, поплотней надвинув пилотки, выезжали из школьного двора, пыля, мчались по дорогам и тропинкам.

Брухмюллер лично говорил по телефону с командирами батарей.

Едва ушли русские истребители, как над артиллерийскими позициями снова появились пикирующие бомбардировщики. Брухмюллер понял: русский командир задался целью сломить и подавить его главные средства огня. Орудие за орудием выходило из строя. Две батареи минометов вместе с прислугой погибли. Русские методически нащупывали одну огневую позицию за другой.

Брухмюллер вызвал пехотный батальон, стоявший в резерве, но через несколько минут ему сообщили, что черные русские штурмовики налетели на бреющем полете на подходившую к фронту колонну грузовиков и засыпали ее снарядами и пулеметными очередями. Брухмюллер приказал бросить грузовики и