Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

дрожит, топорщится своим бедным тощим колосом – воробьиным житом. А на кусте шевелятся ягоды шиповника – желтые, красноватые, закаленные солнцем, словно глина огнем. Давно уже, видно, брошенная хозяином паутина мотается на ветру, в ней запутались сухие листья, кусочки коры, в одном месте она обвисает под тяжестью свалившегося в нее желудя. Она – точно невод, выброшенный на берег после гибели рыбака.

А сколько такой земли, леса, сколько бесчисленных аршин, где жизнь! Сколько зорь, краше, чем эта, были в жизни Родимцева, сколько летних быстрых дождей, сколько птичьего крика, прохладного ветра, ночного тумана! Сколько работы! А какие были славные часы, когда он приходил с работы и жена сурово, но с душевной любовью спрашивала: «Обедать будешь?» И он ел мятую картошку с постным маслом и глядел на своих детей, на загорелые руки жены в спокойной духоте избы. А сколько жизни впереди! Много ли? Ведь все может кончиться вот теперь, минут через пяток. И сотни красноармейцев лежат так – думают, вспоминают, смотрят на землю, на деревья, кусты, вдыхают запах утра. Нет лучше в свете этой земли!

Игнатьев задумчиво говорит товарищу:

– Слышал я, как-то два лейтенанта-зенитчика между собой говорили: вот война идет, а кругом сады, птицы поют, им вроде и дела нет до наших делов. Вот я все думаю: это неправильно, не увидели лейтенанты сути. Война эта всей жизни коснулась. Ты возьми лошадей – чего только не терпят! Или, помню, стояли мы в Рогачеве: там все собаки по тревоге в погреба лезли, суку одну я приметил – собачат в щель прятала, а как налет кончится – обратно гулять выводила. Ну а птица – гуси, куры, индюшки, – разве они от немца не терпят? И тут, кругом, в лесу, я примечаю, птица пугаться стала – чуть самолет летит, тучей поднимаются, галдят, шумят, мечутся. Сколько леса пропало! Сколько садов! Или вот я сейчас думал: идет бой на поле, мы тут залегли, под тысячу человек, – всех этих муравьев да комарей кувырком вся жизнь пошла. А если немец газ пустит, а мы ему в ответ – тут же по всем лесам да полям жизнь перевернется – и до мышей, и до ежей, до всех война доберется, начнет козявка да птица задыхаться, куда ей деться?

Он приподнялся и, глядя на товарищей, сказал с веселой печалью:

– Ох и хорошо, ребята! Ведь только в такой день и поймешь: вот, кажется, тысячу лет бы так пролежал и не наскучило бы. Дышишь.

Богарев слушал бой. Внезапно гул разрывов стал затихать, советские самолеты больше не летали над немецкими позициями. Неужели натиск отбит? Неужели Мерцалов не смог надломить настолько оборону немцев, чтобы совместно с ним начать общую атаку? Тоска сжала сердце Богареву. Мысль о возможной неудаче Мерцалова была невыносима, жгуче-тяжела. Он не взвидел света солнца, казалось, синее небо померкло, стало черным, он не видел широкой поляны, раскинувшейся перед ним, все исчезло – и деревья, и поля. Одна лишь ненависть к немцам заполнила его всего.

Здесь, на опушке леса, он ясно представлял себе ту черную силу, которая расползлась по народной земле. Земля народа! В мечтаниях Томаса Мора и утопиях Оуэна, в трудах светлых умов философов Франции, в записках декабристов, в статьях Белинского и Герцена, в письмах Желябова и Михайлова, в словах ткача Алексеева выражалась вечная тоска человечества о земле равноимущих, о земле, уничтожившей вечное неравенство между работающим и дающим работу. Тысячи и тысячи русских революционеров погибли в борьбе. Богарев знал их, как старших братьев, он читал о них все, он знал их предсмертные слова и письма, писанные матерям и детям перед смертью, он знал их дневники и тайные беседы, записанные увидевшими свободу друзьями, он знал их путь в сибирскую каторгу, этапы, где они ночевали, централы, где заковывали их в кандалы. Он любил этих людей и чтил, как самых близких и родных. Многие из них были рабочими в Киеве, печатниками в Минске, портными в Вильне, ткачами в Белостоке – городах, теперь захваченных фашистами.

Богарев каждым дыханием своим любил эту землю, завоеванную в невиданных трудах гражданской войны, в муках голода. Землю, пусть еще бедную, пусть живущую в суровом труде, землю, живущую суровыми законами.

Он медленно проходил между залегшими бойцами, останавливался на мгновенье, говорил несколько слов, шел дальше.

«Если через час, – подумал он, – Мерцалов не даст сигнала, я подниму людей в атаку, самостоятельно прорву немецкую оборону… Ровно через час».

– Мерцалов должен иметь успех, – сказал он Козлову, – иначе не может быть, иначе я ничего не видел и ничего не понял. – Проходя мимо бойцов, он заметил Игнатьева и Родимцева, подошел к ним, присел на траву. Ему казалось, что в этот миг они говорили и думали о том же, что и он.

– О чем вы тут? – спросил он.

– Да вот про комарей рассуждаем, – с виноватой усмешкой сказал Игнатьев…

«Вот оно что, – подумал Богарев, – неужели мы о разных вещах думаем в этот час?»

Сигнал увидели десятки людей – это были красные ракеты, склоненные от русских линий к немецким. Сразу же загремели выстрелы гаубиц. Тысяча людей замерла. Гром гаубиц извещал немцев о том, что в их тылу притаились русские войска.

Богарев оглядел быстрым радостным взором поле, пожал руку Козлову, который шел на правом фланге, сказал ему:

– Дорогой друг, надеюсь на вас, – вобрал побольше воздуха в грудь и протяжно закричал: – За мной, товарищи, вперед! – И ни один не остался лежать на милой теплой летней земле.

Богарев бежал впереди, неведомое чувство охватило все его существо – он увлекал за собой бойцов, но и они, связанные с ним в единое, вечное и нераздельное целое, словно толкали его вперед. Он слышал за собой их дыхание, ему передавалось горячее и быстрое биение их сердец. Это народ отвоевывал свою свободу. Багарев слышал топот сапог, это была поступь перешедшей в атаку России. Они бежали быстрей и быстрей, а «ура» все росло, все крепло, поднималось все выше, разливалось все шире. Его услышали сквозь грохот битвы перешедшие в штыковую атаку батальоны Мерцалова. Его услышали крестьяне в далекой, занятой врагом деревне. Это «ура» слышали птицы, поднявшиеся высоко в небо.

Немцы дрались отчаянно. Они мастерски и быстро приняли круговую оборону, открыли огонь из пулеметов. Но две волны русской пехоты шли навстречу одна другой. Стальные танки, закопанные в землю, загорелись от жаркого русского огня. Пылали штабные машины, превращались в обломки богатые обозы с награбленным добром. Неужели многие из этих людей недавно