Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

боялись в лесу громкого слова, неужели они прислушивались к крику ворон, принимая его за немецкую речь? Уже не только слышали батальоны Мерцалова «ура», раздающееся из немецкого тыла: уже видели они пыльные лица товарищей, покрытые тяжким потом боевого труда, уже различали они гранатометчиков и стрелков, различали черные петлицы артиллеристов и звезду на фуражке лейтенанта Козлова. А немцы все еще сопротивлялись. Может быть, не только смелость руководила их упорством. Может быть, опьянявшая их вера в свою непобедимость не хотела покинуть немцев в минуту поражения. Может быть, солдаты, привыкшие семьсот дней побеждать, не могли и не хотели еще понять, что этот семьсот первый день стал днем их поражения.

Но прорвана и перерезана линия фронта. Вот первые два бойца встретились, обнялись, и в боевом шуме раздался голос:

– Браток, папиросочку, неделю не курил!

Вот подняли руки первые окруженные немецкие пулеметчики, вот закричал горбоносый веснушчатый автоматчик: «Рус, не стреляй!» – и кинул наземь вдруг опостылевший ему черный автомат. Вот уж пошли, опустив головы, цепочки пленных, без пилоток, с раскрытыми на груди мундирами, недавно распахнутыми в пылу боя, с вывороченными карманами, доказывающими, что нет у солдат пистолетов и гранат. Вот вывели из штаба писарей, телеграфистов, радистов. Вот молча рассматривают суровые запыленные бойцы тело застрелившегося немецкого полковника. Уже считает быстрый взгляд молодого командира немецкие пушки и автоматы, машины и танки, брошенные на поле боя.

– Где комиссар? – спрашивали друг у друга бойцы.

– Где комиссар? – спросил Румянцев.

– Кто видел комиссара? – спросил Козлов, вытирая пот со лба.

– Комиссар все время был с нами, – говорили бойцы, – комиссар был с нами.

– Где комиссар? – спрашивал Мерцалов, ходя среди обломков машин, весь запыленный, грязный, в изорванной пулями новой гимнастерке.

И ему отвечали:

– Комиссар был впереди, комиссар был с нами.

На затихавшем поле боя, безжалостно освещенном солнцем, среди сохнущих и черневших от зноя луж крови, среди дымно горящих танков и обгоревших скелетов машин проехал маленький зеленый броневик. Из него вышел Чередниченко.

– Товарищ член военного совета, – сказал ему Мерцалов, – вон в том обозе, который подъезжает, – ваш сын. Его вывел со своим отрядом Богарев.

– Леня мой, – сказал Чередниченко, – сын?.. А маты моя?..

Он посмотрел на Мерцалова. Мерцалов не ответил, опустил глаза. Молча стоял Чередниченко, глядя на машины, выезжавшие из леса.

– Сын, – снова сказал он, – сын…

И, повернувшись к Мерцалову, спросил:

– Где комиссар?

Снова молчал Мерцалов.

Ветер прошумел над полем. Оттуда, где догорало пламя, шли два человека. Все знали их. Это были комиссар Богарев и красноармеец Игнатьев. Кровь текла по их одежде. Они шли, поддерживая один другого, тяжело и медленно ступая.

1942

Комментарии

Архивные источники

Рукопись повести с многочисленными правками Гроссмана хранится в Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 1. Ед. хр. 88; далее – 1). Это самый длинный из всех сохранившихся источников, который содержит множество вычеркнутых автором либо устраненных на последующих этапах редактирования фрагментов. Там же хранится еще одна чистовая машинопись, содержащая только незначительные исправления (РГАЛИ. Ф. 1710. Оп. 1. Ед. хр. 89; далее – 4). Оба источника датированы днем первой годовщины немецкого вторжения – 22 июня 1942 года. При этом при прежних публикациях повесть либо не датировалась, либо датировалась неверно (Гроссман 1942а: 95). В архиве Министерства обороны, где хранится фонд газеты «Красная звезда», источников повести обнаружено не было.

Известно, что все главы повести вскоре после выхода в «Красной звезде» были опубликованы в восьмом выпуске журнала «Знамя» за август 1942 года (Гроссман 1942a). Благодаря этому поиск в фонде журнала позволил выявить еще две машинописи, содержащие как авторскую, так и редакторскую правку. Первая из них (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 8. Ед. хр. 14; далее – 2) включает все 22 главы повести и содержит обильную авторскую правку, выполненную синими чернилами; исправления отдельных слов, внесенные не рукой Гроссмана, сделаны в ней синими чернилами другого цвета; в нескольких местах подчеркивания, пометки и исправления выполнены простым карандашом, некоторые пометки (например, при указании деления фрагмента текста на абзацы) сделаны карандашом салатового цвета. При этом машинопись 4, единственная из личного фонда писателя, учитывает как правку самого Гроссмана, так и правку редактора именно по машинописи 2.

Другая машинопись из фонда «Знамени» (РГАЛИ. Ф. 618. Оп. 8. Ед. хр. 15; далее – 3) изначально была полностью идентична машинописи 2. Причем, работая с двумя этими источниками, Гроссман стремился внести в них одинаковую правку. Машинопись 3 сохранилась не полностью: повесть обрывается на конце пятнадцатой главы, десятая глава пропущена, а порядок листов нарушен. На некоторых страницах в ней красным и синим редакторским карандашом подчеркнуты или вычеркнуты отдельные фрагменты, а иногда и целые абзацы. Несмотря на указанный архивистами способ воспроизведения: «Машинопись с пометами автора», в машинописи есть не только правка, но и комментарии редактора. Так, на листе 15 красным карандашом отмечена фраза: «Второй член Военного совета, секретарь Белорусской компартии заболел и не мог присутствовать на заседании», и на полях указано: «Член. Не нужно». На листе 50 на полях рукой Гроссмана синими чернилами сделана вставка, характеризующая Мерцалова: «Он любил говорить: „Что учить ученого, я на финской все видел, при пятидесяти градусах мороза воевал“», которая перечеркнута синим карандашом. При публикации в «Знамени» редакторская правка из данного источника была учтена, но не последовательно и не во всех случаях.

Текстологический анализ архивных источников и последующих публикаций повести позволяет многое узнать о творческих методах писателя, а также механизмах работы и установках советских редакторов и цензоров.

Как уже было сказано выше, у Богарева много общего не только с Николаем Шляпиным, но и с самим автором. Как и Гроссман, он не имеет военной подготовки и прямо из своего кабинета брошен судьбой в «огненный котел войны». Как и Гроссман, он глубоко потрясен бомбардировкой Гомеля. Как и Гроссман, он свободомыслящий интеллектуал с широким кругом интересов, симпатизирующий первому поколению русских революционеров.

Некоторые места рукописи, которые были вычеркнуты или отредактированы Гроссманом в дальнейшем, посвящены довоенной карьере Богарева в качестве ученого и философа в Институте Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Этот Институт, основанный в 1921 году, был автономным учреждением, где проводились серьезные архивные исследования. В 1927 году, когда Сталин, вытесняя своих политических и идейных противников, стал укрепляться у власти, вся исследовательская работа в Институте была прекращена, а еще через несколько лет, в 1931 году, был арестован первый директор Института – Давид Борисович Рязанов (Гольдендах). Его отправили в ссылку в Саратов, в 1938 году он был арестован повторно, а затем расстрелян[10]. После ареста Рязанова начался