Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

связными-мотоциклистами, поимка связистов, уничтожение одиночных грузовиков. В первый раз их отправляли в сопровождении опытных разведчиков, а затем предлагали идти самим, действовать в меру собственной силы и на собственный страх. Вечером Богарев беседовал с командирами, и его уверенность в грядущей победе, уверенность, выросшая на жестоком знании великих тягот первых месяцев войны, убеждала людей.

– Мне обидно, – сказал Румянцев, – что немцы все твердят: война молниеносная, и назначают смехотворные сроки – тридцать пять дней для занятия Москвы, семьдесят дней для окончания войны, а мы, невольно утром проснувшись, считаем – вот уже пятьдесят три дня воюем, вот шестьдесят один, вот шестьдесят два, а вот и семьдесят один. А они у себя, вероятно, говорят: ну что ж, не семьдесят, так сто семьдесят, эка беда. Ведь не в споре о календаре тут дело.

– Именно в споре о календаре, – сказал Богарев, – опыт почти всех войн, которые вела Германия, показал, что она не может выиграть войну длительную. Стоит посмотреть на карту, чтобы увидеть, почему немцы говорят о молниеносной войне. Молниеносная война – для них выигрыш, длительная – поражение.

Богарев оглядел командиров и сказал:

– Товарищи, сегодня должен вернуться боец, пошедший через фронт в штаб армейской группы. Я думаю, завтра мы выступим.

Он остался с Румянцевым. Они легли рядом на траву и начали рассматривать карту. Разведка, производившаяся дни и ночи, принесла им много сведений.

Румянцев безошибочно определил слабое место в немецкой линии фронта.

– Вот здесь, – сказал он, – подход через леса: нам будет удобно накапливаться, пройдем лесом до самой реки. Я вообще считаю, что, если двигаться ночью, мы сможем перейти на наш берег без выстрела, проберемся незамеченными.

– Вот так так! – удивленно проговорил Богарев. – Как же вы, товарищ Румянцев, чудесный советский командир, культурный и умный артиллерист, можете помыслить такую ересь?

– Какую? – удивленно сказал Румянцев. – Какую ересь? Уверяю вас, что мы можем пройти ночью незамеченными. Тут очень жидко у противника, я ведь сам ходил, смотрел.

– Да, именно, именно в этом ересь.

– В чем же, товарищ комиссар?

– Да черт возьми! Регулярная часть находится в тылу у противника, а вы предлагаете ей ночью без выстрела проскользнуть. Упустить такую выгодную ситуацию? Да никогда! Мы не будем искать, где у немца пусто. Мы найдем, где у него сконцентрировано побольше техники, ударим с тыла, разгромим его и победоносно выйдем, нанеся ему жестокие потери. Как же иначе?

Румянцев долго пристально смотрел в лицо Богарева.

– Простите меня, – сказал он. – Ей-богу! Правильно, ведь можно ударить, а не проскальзывать.

– Это ничего, ничего, – проговорил задумчиво Богарев, – инстинкт самосохранения часто шутит на войне шутки с людьми. Нужно всегда помнить, что мы здесь для смертной битвы, и только для нее, что окопы роются, чтобы стрелять из них, а не прятаться, что в щели лезть надо для того, чтобы сохранить себя для страшной атаки, которая будет через час. А людям в какую-то минуту начинает казаться, что блиндажи для того, чтобы прятаться, и только для этого… Эту философскую мысль можно выразить просто, – добавил он, – мы сидим в лесу в тылу у противника, чтобы внезапно напасть на него, а не для того, чтобы прятаться в лесу. Так ведь?

– Так, только так.

К Богареву подошел лейтенант Кленовкин.

– Товарищ комиссар, разрешите к вам, – сказал лейтенант Кленовкин и посмотрел по привычке на часы, – гость к нам пришел.

– Кто такой? – спросил Богарев, всматриваясь в лицо стоявшего рядом с Кленовкиным военного. И вдруг обрадованно вскрикнул: – Да ведь это товарищ Козлов, наш знаменитый командир разведроты!

– Старший лейтенант Козлов, прибыл к вам по распоряжению командира сто одиннадцатого полка майора Мерцалова, – громко, чрезмерно четко отрапортовал Козлов, и умные карие глаза его смеялись, как и в первый день их знакомства.

– Не столько прибыл, сколько дополз на брюхе, – негромко сказал он Румянцеву.

Козлов сел рядом с Богаревым. Он начал подробно передавать план совместного удара, разработанный Мерцаловым. Пункт за пунктом рассказывал он сложную операцию. И время сосредоточения, и атаки, и система сигналов для согласованного действия были разработаны во многих деталях. Он очертил место, где будут действовать наши танки, откуда ударят артиллерия и минометы, он объяснил, как будет перерезана дорога, по которой немцы попытаются подводить резервы, и как будет бить дивизионная артиллерия по пути возможного отхода немцев. Он передал Богареву золотые часы и сказал:

– Это товарищ Мерцалов просил вам передать свои часы, а у него есть еще никелированные, – они выверены секунда в секунду.

Богарев взял часы, повертел их в руке, потом сверил стрелки со своими ручными часами, его часы отставали на четыре минуты.

– Хорошо, – проговорил он. Он рассмеялся и подумал про себя: «А может быть, и зря говорил я Мерцалову столько нехороших слов. Тайна сия велика есть!»

– Вы примете команду над нашим стрелковым батальоном, – сказал он Козлову, – а вам, товарищ Румянцев, надо будет, как только стемнеет, выступить: дорога для тяжелых пушек по лесу нелегкая.

– Дорога уже подготовлена, прорублена, кое-где устроены гати, – ответил Румянцев, у которого всегда все было заранее готово.

– Очень хорошо, – сказал Богарев, – вот одно нехорошо – курить нечего. У вас нет папирос, товарищ Козлов?

– Я ведь не курю, товарищ комиссар, – ответил виноватым голосом Козлов, – вы бы меня казнили, если б слышали, как Мерцалов уговаривал меня взять для вас пару коробок папирос, а я отказывался, говорил: «Есть у них табак, есть».

– Эх ты, – проговорил сердито Румянцев, – а мы здесь клевер курим.

– Да, это вы нам удружили, – сказал Богарев, – а какие папиросы давал вам Мерцалов?

– Голубая коробочка и белые горы с всадником; «Казбек», что ли.

– Ну, ясное дело, – «Казбек», – сказал Богарев, – как вам это понравится, товарищ Румянцев?

– Да уж, видно, не везет, – ответил Румянцев, смеясь, – ты, вероятно, единственный командир-разведчик в армии, который не курит. И подлая судьба нас свела с тобой.

– Вы, товарищи, идите, дел много, – проговорил Богарев.

Козлов, отойдя на несколько шагов, спросил негромко:

– А что с Мышанским?

Румянцев рассказал.

– Странное дело, – сказал задумчиво Козлов, – я ведь Мышанского знаю давно, еще по мирному времени. Был рабочим. И его всегда не любили за казенный оптимизм. Кричал «ура», и только. Всех врагов готов был шапками закидать. А потом пришли испытания – и скис сразу.

– Вполне понятно, – ответил Румянцев, – оптимизм его был фальшивым. Это, как наш комиссар говорит, он перешел в свою противоположность.

– А комиссар как? – спросил Козлов.

– О, комиссар – силища! – сказал Румянцев и вздохнул. – А Невтулова Сережки-то моего нет, убили.

– Я знаю, – сказал Козлов, – хороший был парень Невтулов. Накрылся, бедняга.

Через некоторое время красноармейцам