Народ бессмертен - Василий Семёнович Гроссман

– Потуже, потуже ремень, – озабоченно говорил он, – почему плохо выбрились, бриться надо старательно, а не как-нибудь… А вы винтовку не чистили, куда это годится, разве бойцу Красной армии можно небрежно обращаться с оружием…

Казалось, дело происходит в военной школе, перед строгим инспекторским смотром, а не в лесу, в тылу у немцев. Богарев специально просил Румянцева произвести этот дотошный осмотр. Он издали наблюдал за выстроившейся ротой. Румянцев уже подходил к левому флангу и, критически оглядев шеренгу, сказал взводному командиру: «Не строго по ранжиру стоят бойцы вашего взвода, товарищ лейтенант». Богарев шагнул вперед. «Смирно!» – закричал Мышанский и, выступив перед строем, громко отрапортовал. Богарев прошел перед строем и обратился к бойцам. Он говорил, не повышая голоса, и слова его сразу дошли до слушателей. Он сказал о великих тяжестях войны, о горьком отступлении. Он рассказал красноармейцам о сложности и опасности положения, не скрывая от своих слушателей ничего. Сказал о немецких танках, о перерезанных дорогах, сказал, как расценивает он силы противника, находящиеся на этом участке, сказал о суровой борьбе на жизнь и смерть, которую ведет народ.

И стоявшие в строю слушали его, выпрямившись, со спокойными лицами, глядя на комиссара мудрыми глазами людей, которых не нужно учить.

В эти тяжелые часы и дни люди хотели одной лишь правды. Они хотели слушать правду, тяжелую, невеселую. И Богарев сказал эту правду. Холодный ветер, предвестник осени, зашумел в высокой листве деревьев. И после зноя, после черных грозовых ночей этих месяцев, после душных полдней и вечеров, наполненных гуденьем комаров, этот пришедший с севера ветер, несущий в себе напоминание о зиме, снегах, метелях, был бесконечно приятен. Ветер говорил, что тяжкое, душное лето кончается и идет новая пора. Люди почувствовали это как-то внутренне, навсегда связали новое ощущение со словами комиссара и с порывом холодного ветра, от которого по-ноябрьски зашумели дубы.

Ночью Богарев не спал. Он пошел на песчаный пригорок, где росли огромные сосны, лег, прикрывшись шинелью, смотрел в небо. Было прохладно. Луна медленно двигалась меж черных стволов по синему небу. В лесу, сквозь деревья, было особенно заметно плавное движение луны; столь велика была она, что даже самые толстые стволы не закрывали ее, и желтый обод, исчезая с одной стороны ствола, рос и ширился с другой. Богарев курил, прозрачный дым папиросы при свете луны казался стеклянным. Небо было просторно и пусто – луна затмила звезды. Над лиственной частью леса стоял голубовато-серый туман, такой же легкий, как дым от папиросы. А под соснами все время слышался шелест, словно тысячи муравьев работали в ночную пору, – это капли росы соскальзывали на землю с масляно-скользких сосновых игл. Роса накапливалась, созревала на зеленых остриях, вода стекала по желобку иголок, и капли, наливаясь, зрели и светлели в лунном свете. Красота этой ночи была так велика, что грусть охватила Богарева. Тихий шорох падающих капель, плывущее движение луны, тени стволов, бесплотно, медленно двигающиеся по земле, говорили о мудрой красоте задумавшегося мира.

А мир содрогался от ударов войны, она влезла под вспаханную землю, ушла под воду, поднялась на десять тысяч метров над землей, она бушевала в лесах, на полях, над тихими прудами, поросшими ряской, над реками и городами, она не знала ни дня, ни ночи. И Богарев подумал: победи в этой войне Гитлер – для мира не станет солнца, звезд и такой прекрасной ночи, как эта. Он увидел человека, сидевшего на освещенной полянке. Богарев окликнул его. Это был Игнатьев.

– Что вы здесь делаете, товарищ Игнатьев? – спросил Богарев.

– Спать не могу, товарищ комиссар, ночь-то какая!

Богареву нравился этот сильный и веселый человек, он видел и знал то влияние, которое имеет Игнатьев на красноармейцев. Он слышал, как бойцы передавали друг другу шутки Игнатьева, рассказывали об его веселой, хитрой храбрости. Там, где сидел Игнатьев, всегда собирался кружок в пять-десять человек.

– О чем думаете, товарищ Игнатьев? – спросил Богарев.

– Товарища своего вспомнил, Седова. Война началась – тоже лунные ночи были. Он мне сказал: «Вот, Игнатьев, ночь какая, а много ли мне осталось на свете быть, не знаю». Вот и нет его уже.

– И Бабаджаньяна нет, – сказал Богарев и вздохнул. Он заговорил, и Игнатьеву было интересно слушать его. Он не любил поучительных бесед.

«Чего меня учить, – думал он, – я сам все знаю». Да и обычно получалось, что не ему рассказывали, а он сам заставлял себя слушать, – много он знал всяких историй, случаев, воспоминаний, собранных от старых солдат, дедов, старух. Какая-то страсть была у него собирать все эти рассказы, внешне простодушные сказки. Он их запоминал легко, память у него была огромная. А так как обладал он и живой фантазией, он переделывал их сам и рассказывал товарищам одновременно смешные и страшные, хитроумные истории про красноармейца, с которым Гитлер задумал воевать. В эту ночь говорил комиссар, а Игнатьев слушал. И он не забыл ни слова из этого ночного разговора.

– А ведь правда, товарищ комиссар, – сказал он, – и я словно другим человеком на этой войне стал. Идешь – каждую речку, каждый лесок до того жалко, сердце заходится. А жизнь нелегкая у народа была, да ведь тяжесть своя – наша. Земля наша, производство наше и жизнь наша, нелегкая жизнь, а наша. Как же это отдавать? Я теперь часто задумываться стал. На войну шел – эх, думаю, все нипочем. А теперь во мне сердце горит. Иду сегодня, а на поляне деревцо шумит, беспокоится, – так меня пропекло, аж перекосило всего. Неужели, думаю, оно, махонькое, к немцу отойдет? Нет, говорю ребятам, не будет этого. Мой друг один, Родимцев, говорит: горько ли, тошно – стоять надо, за свою землю воюем. Мало что бывало – и жрать нечего, а моя она, жизнь.

Свет луны померк, темная пелена заволокла небо. Вскоре пошел мелкий, словно холодная пыль, дождь.

Богарев натянул повыше на плечи шинель, покашлял и сказал обычным своим неторопливым, глуховатым голосом:

– Товарищ Игнатьев, разведке дан приказ разгромить немецкий обоз. Пойдет новый отряд, в него будут набраны самые нестойкие люди из роты Мышанского. Их надо подучить, поднять настроение. Вас я прикомандировываю к этому отряду. Пусть видят, как можно бить немцев.

– Есть, товарищ комиссар, – ответил Игнатьев.

«Ну, вот и кончилась лунная ночь», – подумал Богарев. И так же подумал Игнатьев, отходя от комиссара.

Вскоре Богарев разбудил Мышанского. Богарев сказал ему:

– Вы отправитесь через