«Футуромания»: электронные грезы, желающие машины и музыка завтрашнего дня сегодня - Саймон Рейнольдс

бескомпромиссного модернизма. Этот концепт казался убедительным: это и была музыка из будущего, собранная из искалеченных и мутировавших осколков прошлого. Это одна из причин, почему идея космической гонки — величайшего приключения человечества, прорыва в неизведанное — так резонировала с рейвом и подсказала Эйсену не только «лунную» тему для названия, но и имя для его следующего сингла — «Window in the Sky». Наркотики тоже сыграли свою роль (и это еще мягко сказано). Рейв был модернистским, но в то же время и психоделическим.

Если главным блюдом здесь служит продолжительный всплеск самобытного гения Эйсена, то ремиксы в большинстве своем великолепны. Босс лейбла Kniteforce Крис Хаулетт (он же Luna-C) и легенда олдскула NRG ухитряются оставаться верными оригинальному кинематографично-эпилептическому коктейлю «Trip» и в то же время усиливать его накал. Молодой адепт ретро-джангла Пит Кэннон предлагает стремительную скретчеделическую версию «Ruffneck». Единственным промахом оказывается работа патриарха «научного» драм-н-бейса Dbridge. Если бы только он смог вновь вжиться в образ мыслей своего подросткового хардкор-альтер-эго, The Sewer Monsters! Вместо этого «Obsessed» уплощается до колеи сырого нейрофанка в духе трека Jonny L «Piper». Звучит это, конечно, одержимо, но упор на саунд-дизайн и угрюмую монотонность не имеет ничего общего с пиратским разгулом и мультяшным бредом начала девяностых.

The Wire, 2021

ГАББЕР И ГЛУМКОР: The Mover и PCP Records

На заре девяностых бруклинский диджей по имени Леонардо Дидесидерио стоял под дождем на улице Франкфурта, прижимая к себе коробку с пластинками. Организаторы вечеринки, где он только что отыграл, не удосужились забронировать ему отель. Местный диджей заметил его бедственное положение и предложил переночевать у себя. Той ночью двадцатидвухлетний немец поставил гостю свой свежий трек — «We Have Arrived», лавину молотящего техно с перегруженными бочками и неистово ревущим риффом. Американец часами сидел и слушал его по кругу, а затем объявил хозяину дома, что этот трек — будущее электронной танцевальной музыки и что он выпустит его первым релизом на лейбле, который как раз собирался открыть.

Верный своему слову, Ленни Ди (под этим именем он более известен) в 1991 году запустил бруклинский лейбл Industrial Strength Records. Первым релизом стал сингл «We Have Arrived» проекта Mescalinum United, дополненный на второй стороне «А» треком «Nightflight (Non-Stop to Kaos)» проекта The Mover. Оба псевдонима принадлежали Марку Акардипейну — тому самому диджею, который спас Ленни от проливного дождя. Уроженец Франкфурта — шумного, ультрасовременного финансового центра Германии, который в начале девяностых был главным городом страны по части электронной танцевальной музыки, — Акардипейн начинал с панка, затем перешел в индастриал и даже баловался хип-хопом. Однако к началу девяностых он заметил, что техно превращается в обновленную для компьютерной эры версию рока, основанную на схожих звуковых принципах: перегруженных риффах, среднечастотном шуме, агрессивном напоре и бунтарском духе. Акардипейн решил развивать эти тенденции еще сильнее. Довести их до предела.

Хотя нью-йоркская клубная музыка уже переходила на более жесткие и быстрые рельсы благодаря эпохальным техно-трекам бруклинца Джоуи Белтрама вроде «Energy Flash» и «Mentasm», стиль, который выработал Акардипейн, стал квантовым скачком вперед — к холодному, мрачному звучанию футуристического рейва. Вспоминая былое в комментариях на Discogs к тому самому дебютному 12-дюймовому синглу Industrial Strength, соратник Ленни Ди Фрэнки Боунз назвал Акардипейна ключевой фигурой: «Мы построили нашу сцену в бруклинском андеграунде на подобных треках. Музыка, созданная для огромных пространств... В старом заброшенном складе она звучала абсолютно органично. Большинство тех, кто играл хаус-музыку, такие вещи не воспринимали. Слишком резкие, громкие и грязные. Ритм был безжалостным. Эти треки никого не щадили, сметая всё на своем пути».

Нью-йоркские продюсеры, такие как Джон Селуэй, Оливер Чеслер и Сал Минео, с головой ушли в это новое, сокрушительное направление техно и к 1992 году уже выпускали на Industrial Strength треки под именами Disintegrator, Temper Tantrum, DJ Skinhead и Strychnine. Многие из них пришли из индастриала или хардкор-панка, а не из танцевальной среды: то, что они создавали, было не столько клубной музыкой, сколько музыкой, которая дубасила слушателя. На самых жестких вечеринках Восточного побережья, таких как Storm Rave и Mental, танцполы начали напоминать мош-питы.

Тем временем во Франкфурте Акардипейн и его деловой партнер Торстен Ламбарт выпустили «We Have Arrived» и лавину других агрессивных, высокоскоростных треков на собственном лейбле Planet Core Productions (сокращенно PCP). Помимо безумного количества музыки (сотни треков, десятки релизов), Акардипейн создал легион альтер-эго — Ace the Space, Rave Creator, Freez-E-Style, Protectors of Bass, — число которых со временем достигло примерно шестидесяти. У каждого вымышленного персонажа был свой узнаваемый стиль. Например, треки проекта Alien Christ (такие как «Art of Shredding») были вдохновлены дерганой детройт-техно-классикой «Art of Stalking» от Suburban Knight. T-Bone Castro специализировался на похабных и грубых вещах вроде «Bitches» (с мини-альбома Sex Drive 1993 года), в то время как его «брат» Nasty Django штамповал буйные гимны вроде «Let It Roarrrr!!!» и «Ey Fukkas!» со сэмплом из Лемми из Motörhead. Акардипейн и Ламбарт даже дошли до того, что использовали компьютер Atari и полицейскую программу для составления фотороботов подозреваемых, чтобы создавать лица для своей армии несуществующих артистов.

Партнеры также отпочковали от PCP крошечный рой саблейблов, каждый из которых отличался тонкими нюансами в звучании и концепции. Dance Ecstasy 2001 был их популистским каналом для гимнов «пика ночи» — чуть более карательной версией транса, которым Франкфурт славился на весь мир. Cold Rush, напротив, предназначался для знатоков: его гулкое, ледяное звучание полностью соответствовало слогану лейбла — «музыка, созданная где-то в затерянных зонах». Общаясь со мной по телефону из Гамбурга, где он сейчас живет, Акардипейн признается: «Задумка Cold Rush заключалась в том, что если бы вы умирали на танцполе, это были бы последние треки, которые вы услышали!»

Дома, в наушниках, слушая классику Cold Rush вроде «Thru Eternal Fog» и «Marchin’ into Madness», чувствуешь себя внутри гигантского собора, высеченного под замерзшей метановой коркой Плутона. Этот «глумкор»-стиль габбера подключается к истории сакрального эха — от готических церквей, спроектированных так, чтобы окутывать слушателя неуловимой низкочастотной реверберацией, до доисторической акустики языческих обрядов, проводившихся в пещерах и гротах. Жалобные мелодии хнычут, увядают и дрожат в воздухе. Хотя бочка бьет довольно быстро, в районе 180 ударов в минуту, унылое, словно панихида, нависание мерцающих звуковых ландшафтов и болезненных синтезаторных дронов заставляет глумкор казаться медленнее, чем он есть на самом деле.

Долгое время практически каждый релиз созвездия лейблов PCP был полностью создан самим Акардипейном или при