Укротитель Драконов IV - Ярослав Мечников

Тогда я понял ещё одно. С Искрой у меня шло легче, чем с Каменным в начале. Не потому, что Искра умнее или мягче. Потому, что у нас уже была история. Та самая, что началась в загоне, с холодного мяса, со взгляда поверх миски, с резонансного гудения у клетки. Спящая нить там есть. Через неё ничего не передашь напрямую, но через неё я для него свой, и он это знает.

Залез в чашу между лопаток. Сел, поджал колени. Чешуя подо мной была горячей и чуть скользкой. Я провёл ладонями по сторонам, нашёл два места, где можно держаться, и зацепился.

— Вставай.

Сказал, и легонько похлопал его ладонью по плечу, у основания шеи.

Искра встал аккуратно, на четырёх лапах и выпрямил спину. Я почувствовал, как меня повело вперёд, и поймал равновесие коленями. Падать не хотелось совсем.

— Хорошо. Хорошо, друг.

Похлопал ещё раз. Грозовой шевельнул шеей и оглянулся на меня. В тёмном глазу стоял вопрос. Я показал ему рукой над землёй, ладонью, плавно, как идёт что-то невысоко над поверхностью.

— Низко. Над хребтами. Без высоты.

Искра фыркнул. Через ноздри прошёл пар, в паре мигнул короткий разряд. Голубое тонко ударило по чешуе и ушло. Сухарь пискнул на это, расправил крылья, готовый идти за нами.

— Сухарь. Ты сам. Хорошо. Потренируешься заодно.

Сказал через плечо. Дракончик пискнул ещё раз, на этот раз согласно. Крылья у него работали оба, и я надеялся, что он не отстанет.

Искра пригнулся. Я почувствовал, как у него подо мной собирается всё тело, как пружина. Колени мои ушли в чешую, ладони перехватили крепче.

— Низко, Искра. Договорились? Низко.

Сказал ему в шею.

Грозовой оттолкнулся.

Тхар-Гхор шёл ровно. Огромное тело Повелителя Бурь резало воздух так, что под брюхом скручивались облака, а сзади оставался долгий разрез в небе, который затягивался не сразу. Рэн сидел в чаше между лопаток, привычно вжав колени в горячую чешую, и смотрел вперёд, где за плотным маревом облаков уже угадывалась полоса Срединного хребта.

Час назад он стоял у Громового Очага.

Дед говорил медленно, с длинными паузами. Левая костяная рука его лежала на колене и время от времени постукивала по нему ровно и сухо, будто отбивала такт. Айра-Кость сидела чуть в стороне, у огня, и не вмешивалась. Рэн слушал.

Внук жив. Внук связан. Внук в Тэр-Ашт пришёл без проводника, и стоял рядом с дедом на одной траве, так образно иногда называли то самое пространство встреч. У внука за плечами крылья и у внука сердце бьётся дважды.

Рэн слушал и считал в голове, сколько раз дед говорил с ним так за последние годы. Выходило, что почти никогда. После похорон жены дед замкнулся, после изгнания Аррена замкнулся ещё крепче, а в последние месяцы Рэн знал и без писем, что отец готовится к Тихому Уходу. Хан-Раха больше нет и старому всаднику в племени делать нечего, кроме как сидеть у Чаши Молчания и ждать, когда тело само остановится.

И вот теперь дед сидел перед ним живой, и говорил такие слова, которых племя не слышало двести лет.

Рэн уехал, не дав ответа. Сказал, что ему нужно подумать, и что он не будет принимать решений на горячую голову. Дед посмотрел на него долго, и Рэн узнал этот взгляд. Так дед смотрел в детстве, когда заранее знал, что сын соврёт.

Тхар-Гхор гудел под ним низко. Где-то внизу, за плотной серой ватой, лежали имперские равнины, поднятые на две тысячи метров над морем Мглы. Дома ждали дела. Совет Семи через четыре дня. Доклад от наблюдателей с восточного берега Пеленного Моря, где Чернокрыл опять собирал свою стаю и снова делал вид, что просто учит молодняк летать строем. Все знали, что Чернокрыл не учит. Чернокрыл собирает. И каждые полгода стая его прибавляет по три-четыре головы, и каждые полгода в Совете спорят, пора ли идти на ту сторону моря, или ещё рано.

Дальше шёл Малый Двор. Принц Лен и принц Кас, оба здоровые, оба молодые, и оба уже подбирали себе всадников. Отец их, старый Император, болел третий год, и Калдера спала всё дольше и просыпалась всё реже. Кто-то из принцев должен был сесть на следующего Владыку, если Калдера не дотянет, и от того, кто из них сядет, зависело многое.

И ещё Гнездо. Школа всадников при Имперском Питомнике, которую старая знать упрямо называла Гнездом, а молодая знать столь же упрямо переделывала в Крылатую Палату. В этом году Рэн принимал у выпускников последний экзамен, и пятерых отчислил, а семерых одобрил, и из этих семерых трое были племенные, что для двора означало политический скандал на полгода вперёд.

Дел было столько, что Рэн привык не оставлять между ними щелей. Если оставишь щель, в неё пролезает то, чего пускать не следует.

И тогда его толкнуло касание. Будто кто-то изнутри положил тёплую ладонь под левое ребро и держал её. Рэн знал это касание. Он знал, что бывает дальше, и в первое мгновение упёрся, потянул мысль в сторону, к Чернокрылу, к Совету, к Лену и Касу. Касание не ушло, а стало ещё плотнее.

Тхар-Гхор под ним сбился с ритма крыла.

— Иду, — сказал Рэн вслух, негромко для того, кто звал.

И закрыл глаза.

Тэр-Ашт встретил его так, как встречал всегда. Светящееся пространство без верха и низа, бегущие полосы тёплого света, лёгкая упругость под ногами. Рэн стоял в нём как стоит человек в собственной комнате. За тридцать с лишним лет он научился ходить здесь так же уверенно, как ходил по дворцовым коридорам.

И как всегда, в первые же мгновения он почувствовал её.

Слепок. Просто слепок. Он повторял себе это слово каждый раз, и каждый раз слово ничего не меняло. Тёплый сгусток стоял в стороне, в той самой стороне, где она встречала его все эти десять лет, и Рэн знал, что если он повернётся, он увидит её лицо, как видел в день свадьбы, только прозрачнее. И он не повернулся — научился не поворачиваться давно.

Тэр-Ашт держал в себе слишком многих. Мать, умершую при родах сестры. Жену, разбившуюся на молодом Буревестнике. Двух дядьёв, троих двоюродных, старого наставника, который учил Рэна держать гребень дракона при крутом вираже. Все они стояли здесь, в этих светящихся полосах, и все они были, как говорил себе Рэн, всего лишь отпечатками. Память места. Старейшины не знали, что такое Тэр-Ашт на самом деле, и Рэн принял для себя то объяснение, которое было удобно.

Так было проще не думать и не