Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон

— Открывайте, где ваша птица, которую прячете?! Я оцепенела от страха и спряталась в комнате.　

— Не знаю, может, она куда вышла, — ответила Песла испуганно и впустила их.　

В доме тьма, ни лампы, ни электричества. Они начали искать сперва в коридоре, зажигая спички, а затем двинулись в кухню и комнату, шаря по всем углам, под кроватью, за шкафом, пока не обнаружили за дверью меня.　

— За нами! — приказали мне полицаи и потащили к дверям. Песла закатила глаза и осталась лежать в постели. Заломив руки, она с плачем взывала к небу.　

Два шуцмана ведут меня по улице.　

— Вот меня снова ведут на казнь, — думаю я, и все во мне холодеет от ужаса, подкашиваются ноги.　

Меня привели в полицейский участок. Там сидело несколько фашистов. Помещение было довольно большое. Стоял длинный стол, стулья, топилась высокая круглая железная печь. Им прямо-таки уютно, тепло, горит яркий свет, на столе телефон. Один шуцман стоит и чистит свою винтовку.　

«Это для меня», — думаю я.　

Сидящий за столом полицейский подзывает меня:　

— Кто ты такая и как тебя зовут?　

— Кто я? Женщина, конечно, — отвечаю я, прикидываясь дурочкой.　

— Расстегни пальто! — приказывает он. Расстегиваю пальто. Должно быть, я была очень худой, истощенной и ободранной, и все это так «шло» к моим глупым ответам, так вязалось с моей ролью темной деревенской дурочки, что они, кажется, начинали мне верить.　

— Меня зовут Анна Шульц, — вырвалось у меня наобум.　

— Как, как?! — возмутился один из полицейских, который привел меня. — Песла называла другое имя!　

— Нет, что вы, Песла перепутала.　

— Скажи, а в каком году ты родилась? — продолжал шуцман допрос.　

— Не помню, кажется, в 1905.　

— И где ты родилась?　

— Я жила в Гулбене и в других разных местах.　

— Я спрашиваю тебя, где ты родилась, а не где жила, — терпеливо допытывался он. 　

— Не знаю, родители мне об этом не говорили.　

— Иди выспись, ложись вон на тех стульях, — сказал он мне, прекращая допрос.　

«И то счастье, — думаю, отходя от стола, — что проживу хоть эту ночь». Готовлюсь ко сну, расставляю стулья. Конечно, мне не спится.　

Тем временем шуцман, который меня допрашивал, принялся по телефону наводить справки. Он звонил в одно место, в другое, просил сведения об Анне Шульц. И вот он подзывает меня снова к столу и спрашивает:　

— Послушай, может быть, ты родилась в Дзербене?　

— Конечно, в Дзербене, именно там я и родилась. Теперь я вспомнила! — ухватилась я за этот спасительный шанс.　

— Почему у тебя нет документов? — шуцмана все-таки не оставляют сомнения.　

— Я их потеряла.　

— Как же ты живешь без карточек?　

— Я совсем больная и ничего не могу есть, все что ем, я немедленно вырываю.　

— Присядь сюда, — сказал он.　

— Возьми вот поешь бутерброд с сыром, — предложил он и развернул завернутый в бумагу пакет. Затем он снова обратился ко мне:　

— Пойди завтра с самого утра в префектуру и выправь себе паспорт.　

— Куда же мне идти брать паспорт?　

— Я же сказал — в префектуру.　

— А где находится префектура?　

Я все в своей роли.　

Он достает листок белой бумаги, пишет адрес, рисует, как мне туда добраться и поучает:　

— Когда ты придешь туда завтра, скажи им, что ты Анна Шульц из Дзербене и потеряла паспорт, они тебе выдадут новый, а теперь иди домой.　

Я не верю своим ушам, голова не в состоянии осмыслить это чудо.　

Я побежала ни жива ни мертва к Песле. Она в постели, в той же молитвенной позе, лицо красное, заплывшее от слез, губы что-то бормочут.　

Когда я зашла, она слегка повернула в мою сторону голову, и я припала к ней, целую и плачу. Я снова воскресла из мертвых. Песла меня успокаивает:　

— Я знала, что ты вернешься, потому что я так много плакала и просила Бога за тебя и за себя, что Он не мог не услышать, — видишь, вот, и пришла. Я и вправду начинаю верить ее молитвам и причитаниям. Может быть, это и есть истинная вера? Мы обе становимся на колени и отрешенно предаемся молитве, благодарим Бога за Его непостижимые чудеса.　

Завтра с утра мне нужно покинуть Песлу. Но куда идти? Я долго размышляю и решаю пойти к мадам Шейнк. Она же два дня тому назад приглашала меня стирать белье.　

Правда, там тоже небезопасно, но у Песлы более нельзя оставаться ни дня, могут прийти и проверить. Я думаю, что это донесли дворник и домоуправ, разнюхав, что Песла прячет подозрительную женщину.　

Наутро мы стали прощаться. Песла выискивает какой-то псалом, который предусмотрен, как она уверяет, именно для такого случая.　

Мы поем и отчаянно просим Бога помочь нам, ниспослать милосердие.

ФРАУ ШЕЙНК. ОЛИВИЯ. ВИЛЮМСОНЫ

Госпожа Шейнк бездетна, она с мужем живет недалеко от Песлы, по улице Лаймдотас, на первом этаже красивого двухэтажного особняка.　

Приближаюсь к ее дому. Стучу в дверь. Выходит фрау Шейнк, впускает меня. Обнимаю ее, целую и, заливаясь слезами, рассказываю, какие чудеса со мной приключились в последний день. Она ведет меня в какую-то комнатку и велит раздеваться. Она становится на колени, складывает ладони, молится и велит мне следовать ее примеру, повторяя слова и мелодию псалма. Закончив молебен, мадам Шейнк со страхом в голосе обращается ко мне:　

— Куда бы мне тебя спрятать, чтоб и мой муж об этом не знал? А может, сказать ему, что я взяла женщину из деревни помогать по дому? Или лучше скажу, что это только на сегодня? Ну как ты думаешь?　

Она не знает, что делать, мечется, ждет моего совета.　

— Какую работу в доме ты могла бы делать? — спрашивает мадам Шейнк. Она на грани отчаяния.　

— Я выполняю любую работу, я могу также шить.　

— Это хорошо, что ты все умеешь делать, но главное — ты должна понравиться моему мужу, тогда мы все уладим.　

Под вечер она велела мне выкупаться в ванне: она боится вшей. И вот впервые за эти долгие страшные месяцы я приняла ванну. Раздевшись, я только теперь разглядела себя: я была худой, как скелет, обтянутый дряблой кожей, — старуха лет под девяносто.　

Ночевать мадам Шейнк отправила меня в погреб, чтобы муж думал, что я ушла.

Назавтра хозяйка нарядила меня в белый чепчик, белый передник и усадила за швейную машину строчить мужу белье, рубашки. В работе проходит час за часом.　

Неожиданно входит сосед-эсэсовец и спрашивает мадам Шейнк, дома ли ее муж. Я не обращаю внимания