Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон

четвертом этаже, кухня общая, на несколько жильцов, уборная на лестничной клетке, полуэтажом ниже. Отец, несмотря на престарелый возраст, чувствует себя вполне современным человеком: любит шнапс[93] и хорошую еду. Большей частью он бывает навеселе и, понятно, не должен знать обо мне ничего лишнего. Меня представляют ему латышкой Анной, в доме я говорю только по-латышски.　

Грета работает в военном госпитале медицинской сестрой, Саша служит кухаркой в туберкулезной больнице. По утрам они отправляют отца на работу, а затем сами уходят, запирая на ключ дверь. Я остаюсь одна в большой квартире, сижу и шью для моих новых друзей-покровителей. Не все соседи уходят, приходится соблюдать осторожность. Самое опасное, как и раньше на мельнице, связано с выходом в туалет.　

Я могу выйти лишь тогда, когда одновременно безлюдно на всех трех верхних этажах лестницы, чтоб не заметили ни наши соседи, ни живущие ниже. Иногда часами доводится караулить, чтоб дождаться этого момента. Но и с приходом моих хозяев я тоже всегда начеку, готовая в любой миг скрыться от посторонних глаз.　

Раз к моим друзьям пришла в гости их тетушка. Я немедленно, как только стукнули дверь, спряталась под кровать и стала прислушиваться к их разговору. Тетушка в трауре: она опечалена худыми вестями с фронта.　

— Вы слышали, как плохо нашим под Сталинградом, какие там были кровопролитные бои? — с тяжелым вздохом выкладывает она свои горькие новости. — Наши несут большие потери, один Бог знает, чем все это кончится.　

— Да, да, я тоже слышала, — подтверждает Грета.　

— Я сама их видела в госпитале, обмороженных солдат, привезенных прямо с фронта, у всех гангрены, буквально заживо гниют, просто жутко смотреть на них.　

Поговорив еще немного на эту же тему, они смолкают. Кто-то из них включает радиоприемник. Льется траурная музыка, медленный похоронный марш. Все притихли, словно в доме покойник. Мне же под эту мелодию хочется ликовать, плясать, кувыркаться от радости. Какое счастье! Не сон ли это?　

Наконец-то пришел этот день! Теперь уже близко.　

О, если бы они знали, что творится в моей душе, как во мне все поет от этих новостей и траурных маршей! Но тут расходятся наши пути. Они до мозга костей немцы, и поражение немцев — их беда, а я этого только и жду. Женщины начинают страстный молебен. Всемогущему Господу воздаются хвала и благословение. Они взывают к небу громкими мольбами к «Его Великой Справедливости за братьев-страдальцев», т. е. за своих немцев-солдат, немцев-фашистов.　

У Клебайсов на Артиллерийской я проработала шесть недель, затем Оливия перевела меня еще на один зимний месяц к родителям Эдит, живущим здесь же в Риге, за Двиной. Оливия упросила их сделать это, пообещав, что я им всем сошью первоклассные наряды, расхвалив меня как отличную модельершу.　

Она им, конечно, рассказала обо мне все, чтобы они знали, на что идут.　

Родители Эдит жили в небольшом собственном деревянном домике, в двух комнатах с кухней. Уборная на этот раз, к счастью, оказалась в самом доме.　

На другой стороне дома, в одной комнате с отдельным входом, живет сестра Эдит, моложавая фрейлейн, уже заимевшая ребенка от какого-то немецкого военного. Она где-то работает и постоянно мучается с беспокойным младенцем, часто оставляя его у своей матери. Здесь же вместе с родителями Эдит живет их отец, древний седовласый старичок, — это дедушка Эдит.　

Весь месяц с первого же дня я перешиваю для всей семьи пальто, платья, костюмы из вещей, оставленных им евреями. Но даже привыкнув к этой работе, я каждый раз вздрагиваю, берясь за новую вещь: кто был ее хозяином? Тут и детские вещи, и мужские, и нарядные женские платья.　

Мать Эдит относится ко мне хорошо, моей работой она довольна, частенько подсаживается ко мне и беседует о жизни.　

— Хорошо, что наш сын ушел в армию, — сказала она мне как-то раз. — Он такой, что при нем ты не смогла бы у нас жить. Ты бы только видела его противных дружков — как они пьянствуют и ругаются…　

Дети одной матери: сын — фашист, а дочь скрывает еврейку.　

— Такова уж старая, как мир, правда, — говорю я ей в ответ. — Враги и друзья, благородные люди и нелюди-звери часто вырастают из одного чрева, вскармливаются молоком одной и той же матери…　

— Да, да, ты права, — тяжело вздыхает она. Ей стыдно за сына.　

Работа подошла к концу. Все их запасы исчерпаны. Больше мне делать у них нечего — надо возвращаться назад к Вилюмсонам в Катлакалнс.　

На этот раз я пришла к ним сама и пешком, но они уже ждали меня со дня на день. Сначала я прячусь от соседей в доме, но затем появляюсь за работой на дворе, якобы снова наведалась в гости.　

И так я дотянула до весны. Постепенно убеждаюсь, что к страху, как и ко всему, можно привыкнуть. Временами мне даже кажется, что Вилюмсоны совершенно успокоились и забыли об опасности.　

Но вот однажды приехал Курт с плохим известием: в городе ходят слухи, будто семья Вилюмсон скрывает еврейку. Всех их охватил страх. Они смотрят на меня с тревогой и укоризной, будто говорят: «В твоих руках наша жизнь, пощади нас, уходи». Я успокаиваю моих добрых друзей, даю им слово сегодня же оставить их и начинаю собирать свои вещи, готовить корзинку с едой.　

Между тем слышу: Оливия перешептывается с отцом, у них секрет от Курта и матери, им все же жаль, что я ухожу.　

— Нельзя терять такого человека, — слышу я шепот Оливии. — Что ни говори, а она ведь — святая, найденная душа. Это же Божье чудо.　

— Но что мы можем сделать, а если придут вдруг и найдут… Выбора нет, нужно уходить.　

Мы вместе помолились на счастье. Настало расставание. Они очень расстроены, но такова уж судьба.　

— Куда же ты пойдешь? — спрашивает меня с сочувствием старушка.　

— Буду бродить в окрестных лесах или еще где-нибудь поблизости, — делюсь я с нею своими несуществующими планами и туманными намерениями.　

Я и сама не знаю, куда бы лучше направиться.　

Покружив по лесу, я с наступлением темноты возвращаюсь к ним во двор и прячусь в сене.　

Через час слышу: ко мне кто-то взбирается. Гляжу — карабкается Оливия. Внизу стоит отец.　

— Слезай, — говорят они мне, — возвращайся назад в дом.　

Я не понимаю, в чем дело, но не спрашиваю ни о чем и следую за ними. Выясняется, что после моего ухода, терзаясь угрызениями совести, отец с Оливией принялись внимательно читать Библию, ища в ней ответ на мучавший обоих вопрос —