Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

Несмотря на серьезную простуду, Луначарский на автомобиле съездил в Таганрог, где выступил четырежды, в том числе в Большом саду города, где присутствовало более 4 тысяч человек. Вернувшись в Ростов-на-Дону, по просьбе Калинина он участвовал в пересмотре 14 дел смертников и при этом распорядился выпустить 42 железнодорожников, сидевших за кратковременную стачку. После этого он провел трехтысячный митинг в городских железнодорожных мастерских, встретился с приехавшим из Баку Серго Орджоникидзе. Несколько раз выступил в Новочеркасске, в том числе на субботнике перед более чем 4 тысячами красноармейцев.

А.В. Луначарский выступает на митинге. 1920 г. (РГАКФД)

Вернувшись в Москву в начале сентября, Луначарский в октябре 1920 г. еще раз отправился на Украину с тем же поездом ВЦИКа «Октябрьская революция», вновь проявляя чудеса своих агитаторских способностей…

Из всего вышесказанного видно, что совсем несправедливыми выглядят утверждения, будто в характере Луначарского явно доминировали «либерально-мягкие», «кабинетные», а не «боевые» качества. В этой связи интересными представляются воспоминания К.И. Чуковского: «…Сильно ошибся бы тот, кто из-за его благодушных, деликатных и учтивых манер забыл бы, что основную черту его духовного склада составляют воинственность, воля к борьбе… Как-то в Зимнем дворце профессор консерватории Б… сказал Тихонову (Сереброву), сидевшему рядом со мною в приемной, что Луначарский – богема, добряк, податливый и мягкий, как воск.

– Воск? – ухмыльнулся Тихонов, знавший Луначарского с давних времен. – Не вернее ли будет: кремень?

Таково же, помню, было и мое ощущение: кремень, может быть и покрытый восковой оболочкой, но все же несокрушимый и крепкий. Очень скоро в этом убедились даже те, кто в первое время был готов принять «милейшего Анатолия Васильевича» за простоватого добряка, либерала, на уступчивость и кротость которого они возлагали немало надежд. Надеждам этим не суждено было сбыться: к началу двадцатых годов, когда Луначарский переехал в Москву, «кремень» обнаружился в нем еще более явственно»[66]. Согласимся, что «кремень в восковой оболочке…» – это точный образ наркома, который могли бы поддержать многие, кто знал его в деле.

Член президиума Государственного ученого совета Наркомпроса В.Н. Шульгин в своих неопубликованных воспоминаниях рассказывал, что однажды после возвращения Луначарского с фронта и его рассказа о происходящем там у него состоялся необычный диалог с Лениным, который на слова наркома, что Реввоенсовет больше «не пускает его на фронт», ответил: «…Ну, это еще посмотрим. Расстрелять вас никому не дам»[67]. Эти удивительные слова Ленина объясняются просто: Луначарский своими острыми докладами и непримиримой позицией по отношению ко всевозможным перегибам «советских чиновников» вызывал явную «нелюбовь» к нему всех этих деятелей, в том числе из Реввоенсовета под руководством Троцкого, не желавших новых выездов наркома на фронт…

После «боевых» командировок эпохи Гражданской войны Луначарскому еще не раз приходилось ездить с «партийными поручениями» по стране, показывая свои «мобилизационные» качества. Особенно показательной в этом смысле была длительная поездка по Сибири «в связи с избирательной кампанией» в преддверии нового, 1929 г., ставшего годом «великого перелома». 13 декабря 1928 г. нарком прибыл в Омск. В итоге в поездке ему пришлось провести не 20 оговоренных изначально дней, а почти 30 и поэтому поставить вопрос о погашении сверхлимитного использования наркомом выделенного ему спецвагона не за счет Наркомпроса (разница составила 700 рублей), а за счет наркомата путей сообщения при согласии на это ЦК партии.

Из поездки, насыщенной впечатлениями о положении в стране на переломе эпох, Луначарский вернулся 6 января 1929 г. и сразу дал интервью «14 000 километров по Сибири»: «Мне пришлось посетить по основной линии Омск, Новосибирск, Тайгу, Яшкино, Красноярск, Черемхово и Иркутск, по боковой линии – главные центры Алтая, наконец Кузбасс. Всего я проделал 14 000 км… Общее впечатление от Сибири как в смысле индустриализации, так и в отношении просвещения, что край неимоверно растет. Но все же этот рост местное население совершенно не удовлетворяет»[68].

Командировка, в ходе которой Луначарский выступал перед активами и местным населением по нескольку раз в день и бывало даже по нескольку часов подряд, в значительной степени была посвящена агитационной работе среди крестьянского населения в связи с коллективизацией, а никак не культурными вопросами. Партии опять понадобился ораторский и организаторский талант наркома. В его секретном отчете о поездке секретарям ВЦИК А.С. Киселеву и ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу от 18 января 1929 г. о настроениях крестьянства говорилось следующее: «Общий уровень собраний превзошел все мои ожидания. То крестьянство, которое было представлено на собраниях, являло собой зрелище поистине замечательное как по зрелости своих суждений, так и по чрезвычайно заметному в их высказываниях и в той практике, которая за этими высказываниями уже имеется, тяготению к колхозному строительству. Я никогда не думал, что социализм пустил в крестьянстве и тем более здесь, на пшеничном Алтае, такие глубокие корни и что мы так основательно переиначили, так сказать, молекулярное строение деревни»[69].

Далее в отчете нарком отразил очень много ярких деталей о ситуации в деревне того времени, о мудрости некоторых выступавших, в том числе женщин и, в частности, одного середняка Юрина, который заявил, «что крестьянство очень охотно пошло бы на то, чтобы передать правительству полностью свою землю и свой инвентарь с тем, чтобы на этой земле были установлены образцовые совхозы»: «Устройте хорошие совхозы, дайте достаточное количество машин, удобрения, хороших агрономов, умного начальника, платите нам приличное жалованье, и мы все свое имущество отдадим и будем работать, как рабочие. Разве это не самая лучшая форма социализма». А батраки «выражали скептическое отношение вообще ко всякому начальству». Однако они охотно идут в колхозы. «Но, конечно, чисто бедняцкие и батрацкие колхозы оказываются настолько слабыми, что часто распадаются. Отсюда новое озлобление»[70].

На все звучавшие на встречах жалобы нарком старался реагировать на месте, если они носили конкретный характер. Но были, по словам Луначарского, «конечно, и общего характера жалобы. Они разделялись на три категории, поскольку направлялись против местных советских властей: 1) упрекали в том, что Советская власть часто сажает на то или иное место людей, которые в этом деле мало смыслят; 2) упрекали Советскую власть в том, что она слишком заадминистрировалась, что она самовольна; 3) упрекали в том, в чем упрекать никак нельзя, а именно в малости бюджета, в разного рода экономических неувязках, которые происходят просто от бедности… Жаловались также на партийцев… что партийцы не вливают своего индивидуального хозяйства в колхозное строительство, что партийцы сами эксплуатируют своих жен, что партийцы пьют, играют в карты, и при этом неизменно делалось заключение, что «если партийцы так поступают, то и нам всем дурной