Диверсант. Том 4 - Дмитрий Лим

— На кой…

— Чтобы он не умер раньше допроса, понимаешь? Зачем тебе пленный, который откинет копыта?

— Резонно, — кивнул я. — Ладно, найдём, чем обрабатывать… а может, просто руку ему отрезать да прижечь⁈

У Даши было такое лицо… что я пожалел о том, что ляпнул не подумав. И дабы переключиться с моих «потрясающих» идей, она села рядом, расстегнула гимнастёрку и приложила ладонь к спине:

— Дыши.

Я задышал. Она прижалась ухом к моей спине и слушала долго, не шевелясь.

— Хуже, чем утром, — сказала она наконец. — Справа, в нижней доле, хрипы. После воды и бега это ожидаемо. Но если поднимется температура — я тебя никуда не пущу. Никуда. Хоть расстреляй меня за это!

— Не поднимется.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но выбора у меня нет, Даш.

Она промолчала. Убрала руку, застегнула мне гимнастёрку.

Я лежал на спине и смотрел в небо, слушая, как мои люди работали без меня. Гена с Антосем сортировали документы, и я пытался уловить хоть что-то из их разговоров, дабы не уснуть.

— Формуляр постов, — говорил Гена. — Смотри, номера участков…

«О чём это он?»

— Семнадцатый — наш. Двадцать первый… Это где-то восточнее.

— А это? — Антось шуршал бумагой.

— А это занимательная хрень, — ответил ему Гена. — Наряд на выдачу продовольствия. Список личного состава, двадцать шесть фамилий…

— Двадцать шесть? А Кноль говорил — двадцать, тридцать.

Я слушал всё это и анализировал информацию.

«Получается, Кноль говорил то, что знал… а знал он только свой участок».

— Тут приписка есть, смотри, Антось, — вновь послышался голос Гены. — «Дополнительно — приданная рота полевой жандармерии, 40 человек». Это те, кто ходил в прочёс.

Фрол в это время сушил карты. Раскладывал на корнях, на камнях, на плащ-палатке — лицевой стороной вниз, чтобы не портить краску. Тёплый воздух от маленького бездымного костерка, укрытого под обрывом, шёл над бумагой, и карты выпрямлялись, теряли складки, становились плоскими и читаемыми.

Гринь сидел рядом со мной и молча перевязывал сбитую ступню. Умело, без суеты: обмотал портянкой, поверх — тряпку, поверх тряпки — ремень. Поднял голову:

— Командир. Я слышал, что Слава…

— Вчера вечером был жив, — ответил я. — Его взяли у восточной канавы и увезли на мостовой пост, к большой дороге. Утром отправят в комендатуру.

Гринь помолчал, подумал, а затем спросил:

— Мы его заберём?

— Заберём. Но перед выходом перепроверим детали. Я не поведу людей на одну запись без имени.

Он кивнул и замолчал. Больше не спрашивал. Гринь — из тех, кто задаёт вопрос один раз и ждёт ответа столько, сколько нужно.

Час моего отдыха закончился. Об этом мне доложила сама Даша, когда принесла тёплой воды в котелке и сухарь. Я с благодарностью кивнул ей, сел и начал есть. Ел медленно, размачивая сухарь в воде, и тело понемногу возвращалось: руки перестали трястись, ноги налились тяжестью, хрип в груди поутих — хотя до «прошло» было ещё далеко.

Я позвал Гриня, Тарасова и Зыкова. Зыков расстелил передо мной трофейную карту — ту, что я вытащил из лесничества, — и прижал углы камнями. Я уже считал, что запись относится к Славе, но перед операцией требовалась независимая проверка: точка пленения, время и примета, которую можно сверить с немецкими бумагами.

Гринь пришёл первым, сел на корточки перед картой, и я начал расспрашивать:

— Где ты видел Славу в последний раз?

— На восточной канаве, — он ткнул пальцем в карту. — Вот тут, где шло пересечение осушной канавы и лесной дороги. Я ушёл на восток, к ложному лагерю. Слава был левее, шагах в пятидесяти, может, семидесяти. Я слышал, что он стрелял…

— Во сколько это было?

— Часов семь вечера… может, без четверти семь… точно не скажу.

— Что при нём было? Оружие, снаряжение?

— Немецкий карабин…

— Может, было что-то ещё? — я посмотрел ему в лицо. — Что-нибудь примечательное?

— Да… — протянул тот. — У него левое запястье было обмотано белой полосой.

— Почему?

— Повредил… мёрзла рука у него чего-то…

Тарасов подтвердил главное: со стороны Славы прозвучали три или четыре выстрела, потом ответила немецкая винтовка, раздались свисток и команды. Время и место ложились один к одному с записью в журнале.

Следом привели Кноля. Связист сел напротив меня, и я впервые за весь плен увидел у него в глазах готовность говорить. После встречи с Ротом он хотел выложить всё — я видел это по нему.

— Кноль, — сказал я по-немецки, показывая на карту. — Где мостовой пост?

Кноль посмотрел на карту. Палец дрогнул, но он ткнул в точку на дороге, там, где лесная колея пересекала ручей и выходила к насыпи.

— Здесь. Мост через ручей. Пост — на южной стороне, у моста. Два человека постоянной смены, плюс водитель, плюс комендантский унтер.

— Что делал пост?

— Принимал пленных, — ответил Кноль без запинки. — Которых задерживали дозоры на востоке. Привозили, оформляли, держали до утра.

— До утра? Куда потом?

— Потом сажали в машину и отправляли в тыл.

— Как часто?

— Машина из комендатуры приходила каждое утро в шесть ноль-ноль.

— Сам видел?

— Нет. Мне говорил Рот. — Он замолчал, потом добавил: — Он приезжал на пост. Проверял. Спрашивал, кто доставлен, какие документы, что нашли при обыске.

— Рот руководил постом?

— Рот руководил всем. — Кноль не отвёл глаз. — Переводчики, полевые дознаватели, мостовой пост — всё шло через него. Воинского звания у него не было, но даже обер-лейтенант его слушался.

— Почему?

— Потому что Рот знал, кто мы, откуда, куда идём. Он знал про болото, про деревни, про тропы. Читал бумаги, которых мы не видели. Допрашивал пленных так, что они выкладывали то, чего не сказали бы офицеру. — Кноль поискал слово и нашёл. — Он был рыбаком, и все мы для него — рыба.

Я отослал Кноля. Про Алёху он ничего не знал: после пожара связь с постом пропала, и новых пленных могли доставлять уже без отметки в лесничестве. Значит, его придётся искать на месте.

Запись из журнала я уже прочёл в углежогной яме: русский пленный с восточной канавы, доставлен в 19:40 и передан Веберу. Место и время совпадали, но имени там не было. Для окончательной проверки нужна была примета, которую нельзя угадать или вытащить из общего описания.

Гринь назвал левое запястье ещё до того, как увидел немецкие бумаги. Я полез в мешок. Среди документов из лесничества лежал ещё один лист — тонкий, машинописный, с табличкой. Опись имущества, изъятого при пленном:

'1. Карабин Mauser 98k, без ремня.

Патроны — 12 шт.

Белая повязка, ткань, левое запястье'.

Я