Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Долго не могла уснуть. Рано утром вышла в огород села на скамейку у стола. «На небесах покой и на земле молчание. И всюду тишина…» Смотрю, слушаю, как журчит, перекатывая пеструю гальку, речка Быковка, в которой по-прежнему чистая-пречистая вода. Спуститься бы к ней, да нельзя, выпала сильная роса. А вот и коростель объявился, поскрипел за изгородью и смолк. «Видать, как и я, попрощаться приходил», — подумалось мне. Ну вот, я выговорилась до дна, как говорится, вспомнила обо всех своих родных и близких, о ком часто думаю. Походила и поездила по родным и другим местам. Воспоминание обо всем этом да тоскливая мысль: не насмотрелась я на свою милую родину… В милой Быковке прошли наши лучшие годы жизни, как много друзей приезжало к нам туда; велись длинные, интересные разговоры, какие мы тогда еще были молодые и иногда отчаянно-веселые… — все это будет долго печалить мою душу. И все-таки хорошо, что я не сказала своей родине: «Прощай!..» Осталась и живет в душе надежда, живет любовь, неизменная и неистребимая. А печаль от расставания — так она, печаль, действительно не любит оставлять радость в одиночестве, так было во веки веков, так есть и ныне…

Тетя Тася

В тот год мы пятеро учились в первой смене. Иногда мать говорила соседкам, мол, и хорошо, что ребятишки с утра учатся — отец после ночного дежурства отдохнет как следует, она без суеты и шума управится по хозяйству. Иногда сожалела, что ни одного помощника при ней не остается, хоть разорвись, все самой приходится делать.

Однажды, составив сумки и катанки у порога, мы кучкой сидели за одним концом стола, дружно ели горячие шаньги с картошкой, которые мать все подкладывала на блюдо, запивали чаем с молоком. Она то поглядывала на часы, то на окно, молча поторапливала нас, чтоб не больно засиживались за столом, в школу не опоздали бы, и ждала отца после ночной смены.

С ним мы иногда встречались на полдороге, не лицом к лицу встречались, а издали. Отец почти до самого дома шел, как обычно, по железнодорожной линии, помахивал светящимся фонарем в лад с шагом. Когда рано светало, то огонек в фонаре не горел, зато в свободной руке посверкивала малюсеньким красным пятнышком цигарка. Шел он и шел себе привычной дорогой, чуть подавшись вперед, приветствовал встречных знакомых, иных кивком головы, иногда стягивал мазутную рукавицу, здоровался за руку и останавливался на минуту-другую. Заслышав шум приближающегося поезда, загодя сторонился на насыпь. Он и в стужу не прибавлял ходу, в одной руке привычно сжимал ручку фонаря, другой прикрывал ознобленное лицо.

Мы в морозную погоду бежали рысцой и по сторонам не заглядывались — не до того, да и долго не светает в зимнюю пору. Зато весной или осенью мы так и поворачивали, как по команде, головы свои в сторону линии. Сбежав с насыпи на езжалую дорогу, к школе, все равно не теряли линию из виду, разглядывали прохожих и ликовали, а то и окликали, завидев отца, махали ему сумками, что вот мы, тут, идем-спешим на уроки. А отец шел и шел, усталый, молчаливый. Однако иногда вскидывал голову, поворачивался на наши голоса, приподнимал свободную руку и делал отмашку — вижу, мол, вижу! Ступайте в школу. И тут уж непременно приостанавливался, раскуривал припасенную за ухом цигарку и, сделав затяжку, чтоб папироска задымилась, шагал к дому.

Не успели мы в то утро допить свой чай, как в сенках послышались шаги. В первый момент все с испугом уставились на маму: опоздали?! Она внимательно посмотрела на часы, прислушалась и направилась к порогу. Но тут дверь распахнулась, и молодая женщина шагнула в кухню, низко пригнувшись, поставила возле ног большой, может, ведерный, алюминиевый бидон с завязанной белой тряпицей горловиной и плетеную, тоже большую, похожую на сундук, корзину с крышкой, ловко освободилась от увесистого заплечного мешка и кинулась к маме:

— Кре-осна! И я вот к вам тоже явилась… Знаю, и семья у вас, и нужда, да куда деваться-то? — заплакала гостья в голос, обнимая маму.

— Да что ты, Тася! Что ты, милая! Сестра ведь я тебе. Свой своему и поневоле друг… Свои ведь мы, родные. И хорошо сделала, что приехала! Да успокойся ты, успокойся. — Мама гладила свою младшую сестру по голове, по плечам, помогала расстегивать темно-синий, на стеганой подкладке, жакет с коричневым меховым воротником. А та, плача в голос, уже и смеялась от радости встречи. Оперлась локтем о дверной косяк и, наступив на задник, ловко сняла с тонкого валенка калошу с одной ноги, затем таким же манером с другого валенка, бережно сняла черный со светлой каемкой кашемировый полушалок, под который была поддета белая шалюшка из козьей шерсти, — сразу сделалась моложе, как девушка.

Мать стала разглядывать свою сестру — давно не виделись, да тут увидела нас и изумленно встревожилась.

— Ребятишки! Вы еще не ушли? Так и топчетесь у порога?! Ступайте-ступайте! Опоздать ведь на уроки можете. — Она легонько подтолкнула в спину Галку, затем меня, Леньку — парни вышли первыми. — Айдате-айдате. Тетка ваша не на день, не на два приехала. Жить у нас станет. Айдате!..

— Чего я там одна? У Филиппа своя семья. На военную службу его скоро призовут… пока-то скрипели да жили: он — мужик. Мы с Оленой и по дому, и в поле, и в огороде управлялись. Олена говорит, как Филиппа возьмут на службу, сразу к своим родителям уедет… И то сказать — нет нужды невестке, что деверь не ел: хоть ешь, хоть сохни, хоть завтра сдохни, как говорится. А я-то одна останусь, что делать буду?

Я только это и успела расслышать.

По линии, до отворотки на дорогу, мы суетливо шагали по шпалам, а когда увидели, что все окна в школе светятся, побежали. На уроки мы не опоздали, а где с папой разминулись — не заметили, торопились.

Что и говорить, неохота нам было отправляться в школу, когда дома гостья, только-только приехала, мы даже и разглядеть-то ее не успели. Еще трудней было дождаться конца уроков. В тот день, на последней перемене, мы заявили Коле и Володе, что не будем их дожидаться, сразу домой побежим.

— Может, там чего помогать надо, — выпалила Галка.

Парни пожали плечами, мол, надо так надо, ступайте. Мы с Ленькой глядели на Галку с удивлением, даже с завистью: надо же! Мы волновались, придумывали, как