Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

Христос к месту своего распятия. Я снова зашла в храм, уже заполненный народом, увидела Сережу Степанова у знаменитого Камня помазания, к которому по обычаю надо обязательно приложить какой-нибудь предмет или просто прикоснуться рукой. Не поверите, но в этот час камень мироточил. Сережа мазал миро или елеем, не знаю точно, свое лицо и руки. В этот день ему исполнилось 33 года, он вступал в возраст Христа.

«Почему же Гоголь ничего не почувствовал, проделав такой трудный путь до Иерусалима и стоя у Гроба Господня?» – спрашивала я себя, когда мы уже летели в Москву. Ответ пришел как будто сам собой: не кто иной, как Николай Васильевич написал «Вия» – мистическую повесть о нечистой силе, которая и сегодня леденит душу. Имя Христа всегда было для Гоголя «тайным и страшным», – так он писал в одном из писем.

Сценарий Золотусского предполагал поездки по самым разным местам, городам и странам, где жил и писал Гоголь произведения. В апреле 2007 года наша команда отправилась в Сорочинцы с традиционной ярмаркой, в село Гоголево, бывшая Васильевка, на реку Псел с прозрачными целебными водами, потом в Полтаву, Нежин. Все эти города и реки так или иначе связаны с именем Гоголя. Везде нас встречали радушно, особенно в музеях писателя, которых немало на родине Гоголя.

Оператор Юра Журавлев снимал и церковь Николы Диканьского, куда приходила мать будущего писателя помолиться о том, чтобы дитя родилось здоровым, и белый дом в Васильевке, где прошло детство Гоголя. За кадром уже звучали волшебные слова: «…струна звенит в тумане. Дом ли то мой синеет вдали? Мать ли моя сидит передо окном? Матушка, спаси твоего бедного сына!»[36]

«Гоголь – дитя любви, – говорил Золотусский, – и в то же время “страшная сердечная пустыня” порой жила в его душе».

Гоголь и в детстве отличался от других. Можно вспомнить эпизод с кошкой, которую пятилетний Никоша утопил в пруду, в темноте приняв животное за нечистую силу. «Никогда не забуду, как она шла, потягиваясь, ко мне, и мягкие лапы слабо постукивали о половицы когтями, а зеленые глаза искрились недобрым светом. Мне было жутко, – писал Гоголь в воспоминаниях». В доме-музее Гоголя в Васильевке режиссер с оператором реконструировали события тех лет: снимали и воображаемого Никошу, и часы с маятником, и кошку с зелеными глазами. Струна, звенящая в тумане, – любимый образ Гоголя-писателя. Из детских впечатлений, часто мистических, и родились позднее «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород» и «Петербургские повести». Не буду описывать все наши путешествия и приключения, напишу лишь о самых запомнившихся и ярких.

Конечно, загадочный Петербург, где Гоголь поднимался к славе по «крутой, длинной до бесконечности и скользкой лестнице»[37]. Лестница реальная и лестница духовная стала одним из образов нашего фильма.

Кажется, в Петербурге Золотусский прошел по всем улицам и адресам, где бывал Гоголь. Он останавливался у дома на Гороховой – «Невском проспекте для народа». По узкой лестнице, как и Гоголь, поднимался на четвертый этаж, где будущий писатель снимал комнату с маленькими закопченными оконцами и где обитали все герои его петербургских повестей. Во время этого рассказа Золотусский сам становился поэтом, а кинокамера как будто источала запах бедности, обреченности и неудачи.

«Скучно оставленному», – сказал Гоголь в финале искрящейся повести «Сорочинская ярмарка». «Оставленным» он и сам чувствовал себя на мостовых Петербурга в молодые годы. Мне казалось, что «оставленными» были и герои его петербургских повестей: чиновник Ковалев, потерявший нос, художник Чертков, Башмачник с неизменной шинелью. Гоголь сочувствовал этим людям, видел их «неведомые миру слезы»[38].

В Пушкинском доме нам показали подлинник необычной рецензии на некую книгу, которую написал Гоголь для журнала «Современник», основанного самим Пушкиным. Книга называлась «Убийственная встреча», имя ее автора осталось неизвестным, а вот рецензия сохранилась. «Эта книжечка вышла, стало быть, есть где-то на белом свете и читатель ее», – так написал Гоголь. Только одно предложение, но какая поддержка начинающему автору.

Петербург – это не только одиночество и отчаяние, но и минуты славы писателя. Гоголю было 27 лет, когда в 1836 году в Александринском театре состоялась премьера его пьесы «Ревизор».

В музее Александринского театра мы снимали архивные материалы: афиши, фотографии актеров и особенно ценный документ – вырезку из одной из петербургских газет: «Государь император с наследником внезапно изволили присутствовать. И был чрезвычайно доволен, хохотал от всей души». И далее слова самого императора: «Пьеса весьма забавна, только нестерпимы ругательство на дворянство, чиновничество и купечество. Актеры все, особенно Сосницкий, играли превосходно. Странно, что наши комики никак не могут обойтись без правительства. Без него у нас не развяжется ни одна комедия».

Не один государь обратил внимание на «ругательства» Гоголя. «Ревизора» критиковали все, кому не лень. «Что же? – раздумчиво пояснял Золотусский. – Гоголю всю жизнь придется оправдываться перед зрителем, перед читателем, объясняя намерения сочинителя. Оправдание сделается главным мотивом его отношений с русским миром. Раздосадованный и разочарованный, он решил покинуть Россию».

Сам же Гоголь, его воплощал на телеэкране Алексей Девотченко – актер острый, современный, с грустью писал об отъезде из России: «Что против меня восстали все сословия, я не смущаюсь этим. Но как-то тягостно, грустно, когда видишь против себя своих же соотечественников, которых от души любишь. Писатель комический, писатель современный, писатель нравов должен подальше быть от своей родины. Пророку нет славы в Отчизне».

«Мертвые души» Гоголь писал уже в Италии. Я всегда удивлялась: как Гоголь, живя в Европе, мог так вдохновенно, так точно описать все детали и подробности русской жизни, а главное, передать глубинные чувства и саму суть русского характера? Откуда это знание? В России у него даже не было собственного дома, в Москве и в Петербурге он скитался по съемным квартирам. «Меня бьют и качают волны. И опираться мне только на гордость, которую вселили в грудь мою высшие неземные силы», – признавался он в одном из писем. Думаю, «высшие силы» и мистический дар и водили его пером, как и эффект отстранения.

Его все время тянуло вон из России, которую он нередко описывал с горечью как страну с «подлым плоским местоположением, бревенчатой избой и сереньким небом».

«Уже в самой природе моей заключена способность только тогда представлять себе живой мир, когда я удалялся от него, – писал сам Гоголь. – Вот почему о России я могу писать только в Риме. Только там она предстоит мне вся, во всей своей громаде».

«Гоголь совершал поступки, которые трудно объяснить и обстоятельствами, и логикой», – говорил Золотусский уже в Риме, поднимаясь по Испанской лестнице на улицу Систина, к дому 125, где жил и писал «Мертвые души» Гоголь.

О персонажах поэмы Золотусский рассказывал уже на древней Аппиевой дороге, по которой так часто прогуливался Гоголь. Причем, в рассказе Золотусского и Манилов, и Собакевич, и Коробочка