Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

— Напугал ту, кто днями разговаривает лишь с портретами собственного сына и отца.

Не помню, чтобы в доме висел портрет моего прадеда. Отродясь не видел его и возможно бабка держит его под кроватью или в каком-то тайном чулане. Надо при случае попросить показать.

— Приходи в дом. Я распоряжусь, чтобы Фридрих накрыл на стол.

— Ужин?

— Время к этому идёт. И, кстати, где дева? Я ждала и её.

Дери меня совы. Она всё поняла. Говорил же, Фрок проницательнее ворона. Удивительно, что хоть что-то я умудряюсь от неё скрывать.

— Дурак, — со страшной злостью, почти ненавистью протянула она. — Какой же ты, дери совы, глупый и недалёкий дурак. Ещё одна пропащая душа в семье, поражённая гнилью Ила. Я так надеялась, что этот порочный круг наконец-то будет разорван. Навсегда. Мне не хватило сил когда-то, а тебе удастся. Дева обречена, как и все вы, не способные от него отказаться.

— Вам не кажется, что вы хороните её слишком поспешно?

Жёсткие глаза, я буквально чувствовал взгляд, так он был неприятен, быстро моргнули: мне показалось, ещё мгновение — и я увижу у этой стальной женщины слёзы. Но нет. Лишь показалось.

— Это моя участь и моё проклятие за всё сделанное — я обречена похоронить вас. Ибо Ил пожрёт каждого в моём роду.

Спорить с таким фатализмом совершенно неблагодарное дело. И я не спорил.

— Мог бы и пожалеть девочку.

— Я дал ей свободу. В том числе и свободу выбора.

— Чушь! Громкие слова! Молодым не нужна свобода, иначе они свернут шею за первым поворотом тропинки! Если бы я только могла выбирать за вас, то никто и никогда бы не услышал ничего об Иле.

— Почему вы так ненавидите его?

Она с усталой обречённостью обессилевшего от долгого пути человека сняла очки, отвернулась к реке, спросила глухо:

— А ты нет? Не ненавидишь его?

— Иногда я ловлю себя на мысли, что наслаждаюсь им. Любуюсь, точно игрой света на гранях драгоценного камня.

Я почувствовал, что она усмехается:

— Как и я раньше. Мы — прокляты Рут, выбраны ею из всех людей, навечно связаны с этим местом. Ил манит. И меня. Даже сейчас, после стольких лет. Надеюсь, дева выдержит его тяжесть до того, пока у нашего рода не появится новый наследник, раз уж ты с этим никуда не спешишь. Как её встретил Морхельнкригер?

— Ласково.

— Ещё бы. Он всегда благоволит девицам.

— Он передает вам привет и говорит, что скучает.

Движение плечом было не то пренебрежительным, не то раздражённым. А… может быть печальным?

— Век бы его не вспоминать. Я скажу Фридриху, чтобы через четверть часа накрыли лёгкий ужин в Слоновьей столовой.

Она ушла с прямой спиной, опираясь на закрытый, чёрный кружевной зонтик, словно на трость. Постаревшая на несколько лет.

Я едва заметно перевёл дух. Не так уж и плохо, дери меня совы. Во всяком случае, могилу Оделии рядом с Рейном я отстоял. Уверен, брат бы одобрил.

Возле причала играла рыба. То и дело всплески, круги по воде, прыжки серебра в светло-оранжевых брызгах. Лодка, на которой мы плавали ещё с отцом, добираясь до противоположного берега гулять по дебрям Шварцкрайе, была выволочена на берег и покрашена в тёмно-зелёный.

Удивительно, что она до сих пор на плаву, а не с прогнившим днищем, столько лет прошло. Особенно с учётом того, что, когда я оставил это место, больше любителей плавать в древний лес не было.

Тяжёлые шаги я сперва почувствовал (земля начала вздрагивать, отзываясь на вес идущего), а затем уже услышал, как скрипят белые камешки дорожки под сабатонами. Ну и как ломаются несчастные ветки бедных рододендронов, не успевших отвернуть с пути стального колосса.

Бронированный шкаф вышел на берег и застыл во всем своём семифутовом величии, не решаясь ступить на причал, чтобы тот не лопнул под его весом. Во множестве прорезей треугольного шлема, гротескного, величиной с добрый бочонок, дышала глубокая тьма.

— Ты научился плавать, маленький брат, раз так близко подходишь к воде? — голос из репродуктора на груди был высоким, тонким и почти мною забытым. Голоса у всех килли похожи, но у Первой Няньки он отличается от других. Уж точно мелодичнее писка Толстой Мамочки.

— Ты так долго спишь, что совсем потеряла ощущение времени, — рассмеялся я. — И я не Рейн, а Раус. Это он в детстве боялся воды.

— Вы слишком похожи друг на друга, маленький брат. Я всегда вас путаю.

Ничего она не путала. Только не это старое чудовище. Просто валяла дурака.

Я подошёл, смеясь, она заключила меня в тиски крепких объятий, так что я почувствовал острые грани наручей, впивающихся мне в спину, сквозь одежду. От неё пахло моим детством — нагретой на солнце сталью, немного оливковым маслом, цветущей вишней и совсем едва ощутимо Илом.

Она играла со мной когда-то, воспитывала, учила швырять камни и потчевала множеством историй о Шельфе и мире, над которым вечно висит розовый месяц.

Отец любил рассказывать сказки о ней, мешая правду и небылицы.

Что Нянька видела, как Рут изгнала прежнего хозяина этого мира — Сытого Птаха, а её вороны раздробили пространство, разделив его между людьми и Птицами.

Что она первая увидела, как Птицы начинают вторжение в Айурэ.

Что помогала самому Когтеточке, сражаясь вместе с ним против орд страшных созданий.

Что огромным топором Первая Нянька убила одного из Светозарных (то ли Двенадцать Слов, то ли Мастера Ламп, каждый раз это было новое имя), а до этого, много раньше, провела их в Ил, открывая великие тайны.

Килли, слушая это вместе с нами, без колебания соглашалась с каждым словом и говорила, что именно так всё и было. И кровь раненой Рут, и вороны, ставшие праотцами магии, и злобный поверженный Птах, и даже Когтеточка с его путешествием в Гнездо. Отчего бабка, порой застававшая некоторые из историй, злилась, закатывала глаза, требуя от отца перестать нести чушь и забивать головы детям ерундой.

Но я любил те несуществующие легенды. И мой брат любил их, пускай слышал уже не раз и был старше меня на десять лет. Они стали тем раствором, что скрепляли камни моего воображения, толкая меня туда, за Шельф, к миру, который тогда представлялся гораздо более добрым, чем он оказался в реальности.

В то время во мне, как и