Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР - Евгений Владимирович Вышенков

многие же отказывались от показаний. Наиболее виртуозно это делала его знакомая Нина по прозвищу Гаврош: «Феоктистов меня ногами не бил. Руками тоже не бил. А если бил, значит, сама заслужила».

Именем РСФСР Феоктистов на 10 лет был этапирован в Красноярский край. А перед этим успел сказать свое «последнее» слово, абсолютно в духе его школьного сочинения: «Я осознал глубину своего падения».

Скромно Владимир Викторович вел себя только на одном застолье, на свадьбе своей дочери осенью 1989 года. Она выходила замуж за Андрея – племянника всемирно известной ученой Натальи Бехтеревой. Во Дворце на набережной Красного Флота Феоктистов сторонился родителей и гостей жениха, а на банкете вместе со своими корректно отсел в соседний зал.

Это было удивительное, уникальное, знаковое событие. Волей случая и чувств слились две крови – аристократическая и хулиганская. Как если бы дочь Нестора Махно вышла замуж за сына Ивана Бунина.

Елена БЕХТЕРЕВА,

дочь Владимира Феоктистова

Родился отец в Воронеже, но потом дед с бабушкой переехали в Тбилиси. Дед ведь был офицером, служил в железнодорожных войсках. Он воевал, был ранен. Была даже такая книга, при советской власти выпущена – «Отважные». В ней и про него написано. А бабушка – армянка, зубной врач. У нас и сейчас много родственников в Батуми.

Но отец с детства в Питере, окончил школу на Лиговке и там же познакомился с мамой. Она всегда смеялась, что писала за него сочинения.

С детства его любимый фильм – «Свадьба с приданым». Они с мамой ходили на него раз десять в кинотеатр «Север». Как в свое время народ бегал на Чапаева. Может, тогда ему запала фраза из фильма: «Карты, они не милиция, фамилии не называют».

Когда отца посадили первый раз – мать его ждала, и потом они расписались. В этом же 1967 году родилась и я. Больше у отца детей нет.

Он любил кофе и сигарету поутру, а сам не умел подойти к плите. Как-то ждал маму полдня, чтобы плиту включить. До 30 лет вообще не пил. С одного бокала вина ему становилось плохо. Ел мало. Но любую еду сразу же посыпал густо солью, даже не пробуя.

Всегда жил какой-то своей придуманной жизнью: гулял. Круговерть. Любимый ресторан – «Невский», где был Ольстер. Потом уже «Пулковская». Отец всегда одевался с иголочки. Говорил: «Я должен выглядеть». Шмоточником был еще тем! Всегда в костюмах.

Деньги не задерживались, да он о них и не думал. Знал, что должны откуда-то появиться. Всегда говорил мне: «Я в душе пацан».

Любимая его кабацкая песня: «Не сыпь мне соль на рану». Наверно, из-за первых строк: «Ну почему меня не лечит время». Любил армянскую: «Ов, Сирун-Сирун».

Спортом не занимался, но блестяще играл в настольный теннис. Хотя в карты больше играл и лучше.

Мама работала буфетчицей в гостинице «Киевская», поэтому мы никогда не голодали. Даже когда он сидел. Всегда компоты коробками.

Когда я поступала в Первый мед на стоматологию, то в анкете писала: «Из семьи рабочих». Иначе кто бы меня взял.

Отец, кстати, был чрезвычайно сентиментален. У него в лагере был щенок, а когда крысы отгрызли ему лапку, отец плакал.

Василий Денисюк, самый мудрый из боксеров, нырнувших в 90-е: своей бригады не имел, но с ним все считались

Василий ДЕНИСЮК

Фека вел жизнь босяцкую. В кармане всегда хрустело деньжищами, и мгновенно эти звуки таяли. Все из ресторанов пришло и туда же вернулось. Никогда он не давал платить за стол другому. Не говоря уже – платить за себя. С него хорошо писать книгу «Ленинград кабацкий». За его столом кого только не было – и торгаши, и варьете. Володя же в Грузии жил. Так что много наезжало с Сочи, с Поти, с Батуми. Но язык – враг его. Он не подколоть не мог. Порой зло, не к месту, несправедливо. Значит, рядом драки. А как советский ресторан без драки? Как сегодня без гламура. Он часто был несправедлив в мелком, жил в шуме, славе. Его мама, Марианна Багратовна, говорила: «Хочешь, чтобы узнал весь Ленинград, – скажи Володьке».

ВПЕРЕДИ МАГНИТИКИ

В 90-е Феоктистов, пытаясь приспособиться к новым условиям, обложил данью таксистов у гостиницы «Пулковская». Попытка была неудачной. Один из таксистов рассказал, как к нему подошел какой-то барин с двумя быками по бокам и потребовал отвезти его в центр. Водитель отказался, и тогда фигура возмущенно назвала свою фамилию – Феоктистов, на что шофер с искренним недоумением спросил: «Космонавт, что ли?» Все закончилось быстро. Согласно показаниям водителей, подсудимый Цветков высказывал угрозы в таких выражениях, как: «Мы вас всех вычислим и грохнем», подсудимый Беньяминов – что их будут «гасить монтировками», Беглов угрожал вывозить их по одному на Южное кладбище и «грохать» там, Мамедов и Сергеев высказывали угрозы в виде подтверждения угроз «да, грохнем», «мы здесь хозяева», Феоктистов при встрече с водителями угрожал последним, что, если кто-то из них «возникнет», тому будет «крышка».

В октябре 1990 года арестовали первых. Феоктистов уехал в Канаду к своему знакомому, легенде Невского проспекта еще 60-х годов, имевшему десятки судимостей во всех странах мира, Григорию Захарову, многим известному как Дурдом. В августе 1991 года Владимир Викторович оказался в Нью-Йорке. В ресторане на Брайтоне он столкнулся с несколькими эмигрантами, с которыми испортил отношения еще за 15 лет до этого. Эта встреча чуть было не закончилась резней.

18 августа 1991 года прокуратура Ленинграда выдала санкцию на арест Владимира Феоктистова. Его задержали в Москве на съемной квартире. На вопрос, зачем он вернулся, Феоктистов ответил: «Ну вот такой я балбес и дурак, что хочу жить в СССР».

Отсидев и на этот раз, он не смог влиться в лидеры братвы. Набравшие силищу, они сначала относились к нему уважительно, как к ветерану партии, которого иногда требуется приглашать в школу на юбилейные политинформации. Но так как язык у него остался злой, то прекратили с ним общаться. Он не нашел себя в 90-х и умер своей смертью в 2004 году.

Из всего преступного вихря прошлого столетия Петроград-Ленинград-Петербург уже оставил себе на память лишь три кодовых имени: Ленька Пантелеев, Владимир Феоктистов, Владимир Кумарин. Революция, застой, революция. Все остальные – удел тонкого краеведения. Так, например, мнение Иосифа Бродского о том, что Баратынский сильнее Пушкина, тоже мало что значит для массового сознания.

Газета «Смена»,

1991 год

Прошло столько времени, что они уже неопасные. Ими можно в своем роде гордиться. Как это делают в Чикаго. Там на Аль