Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР - Евгений Владимирович Вышенков

и готов встречаться по этому поводу с апостолом. Он уверен, что выиграет тот спор. Хорошо, что это произойдет в потустороннем мире, иначе у апостола не было бы шансов. А так как апостол не может идти против своего убеждения, то непонятно было бы, что бы мы делали в Писании без него.

– Вот ты есть, и вот тебя нет. Удивительно. Я много думаю об этом.

Сгорела еще одна сигарета.

– А что про меня говорят, если говорят?

– Про тебя часто спрашивают, говорят, что ты очень сильный. Но говорят и то, что тебе не выйти. Как в старые времена – по тебе вопрос решен.

– А ты?

– А я говорю, что ты еще на наших похоронах простудишься.

Именем головы

В нашей речи забетонировалось понятие-паразит – «лихие девяностые». Оно верное, но до безвкусия изжеванное. То же самое приключилось и с картиной массового восприятия тех лет – они были здоровенные, да в малиновых сюртуках. Нет.

Та эпоха ревела лютым голосом, и ее герои требуют совершенно иного визуального манифеста.

Советский Союз – империя, сегодня и мы туда рвемся. Значит, корни и смыслы того, что случилось с преданными партии и правительству спортсменами, надо искать в Риме.

Они – захватившие власть на улицах рассыпающейся страны – были реальными легионерами коммунистической героики. И чтобы попасть в их обобщенный образ нужен академизм. Тут не надо думать.

Надо идти в Санкт-Петербургскую академию художеств, где обучение до сих пор стоит на плечах атлантов.

Безусловно, я понимал, как встретят мое предложение. Наша тема для классиков – низкий жанр. Но у меня был если не джокер, то козырь – личное знакомство с одним из самых искрометных ректоров России Семеном Михайловским.

– Жень, а почему бы и кафедру бокса не перенести в академию? – встретил он просьбу свести меня с мастерами искусств. – Студенты будут работать натуру в движении, а пацаны отрабатывать апперкоты. А что? Интересное решение, любопытная находка, – по-товарищески издевался маэстро. – Соберем совет старейшин, поручим мэтрам соцреализма высказаться в мраморе на тему братвы. Масштаб понятен – выше Давида во Флоренции, метров в шесть.

С таким вот напутствием я двинулся в мастерские старшекурсников. Предвкушая диалоги, шагал по анфиладам храма, пропитанным духом живописи в высшем метафорическом смысле этого звука. И вспомнил анекдот, рожденный когда-то в Институте физической культуры имени Лесгафта. Преподаватель анатомии осторожно подает на ладони студенту череп и интересуется: «А это что?». «Голова», – медленно анализирует экзаменуемый. «Бедный Йорик», – вздыхает профессор.

Наконец, я встретил нужные мне милые юные глаза. Такое впечатление, что мои новые знакомые могли произносить только то, что принято и приятно: «Хорошего дня, хорошего вечера». Это вам не про угловатый гонг ринга: «Он всего лишь человек – опрокинь его. Великие тоже падают, готовься».

Понимая, что моя мысль чужеродна, подбирал слова бережно. Говорил: эта история о преторианцах, вдруг догадавшихся, что с середины 70-х годов большевистская идея одряхлела, а в обществе стали ценить не мастеров спорта, проливающих пот, кровь и слезы ради гимна СССР – «…мы к славе Отчизну свою поведем», а официантов и спекулянтов, позволяющих демонстративно потреблять джинсы и «Мальборо». Объяснял, как обида привела спортивную гвардию в буржуазную революцию. А они, не выдержав хлынувшего на них могущества, превратились в демонов и пожрали друг друга.

Порой я диктовал истины не спеша, будто иностранцам, иногда увлекался и выговаривался яркими примерами. Чем дальше в искренность, тем шире открывались веки моих вежливых собеседников. А надежда рассеивалась.

Если смять их ответы в одну реакцию, то вышла бы такая редакторская отповедь: «Вы хотите оправдать и прославить бандитов?»

– Нет, не хочу, – устало вставал я и уходил с еле заметным поклоном.

Шансы на соединение двух цивилизаций стремились к минусу. Передергивая себя внутри, успокаивал тем, что мне никто ничего не должен и мне здесь плохого не заказывают.

В финале этого позора мой давний товарищ, искусствовед Владимир Васильев, посоветовал обратиться еще к одному скульптору.

И к нему пришел, потому как хуже уже не будет. И вновь, теперь без нужного задора, разложил свою идею. Закончил наступательно: «Мне нужен воин-римлянин, но советский. Он уже знает, что победил. Он смотрит на поверженный мир сверху – высокомерно. Но он не знает, что обречен. Скоро создатель обрушится на самого себя».

– Я понял, – тихо произнес Алексей Коларьков.

«Еще один…», – подумал я. И мы договорились.

Когда недели через три я заглянул в его мастерскую – замер. На меня смотрел мой герой. Ему – чемпиону в прошлом – уже все должны, но скоро он падет в кровавой междоусобице.

– Не трогай больше ничего, – умоляюще попросил я автора, и он его отлил.

В металле гвардеец стал пронзительным. Когда я показал работу ректору академии художеств Михайловскому, он даже поздравил: «Боец! Хорош».

Настал просмотр и в среде тех выживших ветеранов, кто с посторонними девяностые не обсуждает. Они не искушены в эстетике. Они узнали себя.

– Как в зеркало глянул, – признался один мой знакомый, подойдя вплотную к бюсту и на секунду заглянув ему в глаза.

Теперь этот уровень надо было завернуть в оформление. И вновь искусствовед Васильев взял меня за руку и отвел к известному художнику Павлу Лосеву. А этот человек сделал главные плакатные высказывания для самого Лимонова. Опять в точку. Нацболы – это же про бессмысленное и беспощадное, а братва – про беспощадное и бессмысленное. Хотя мотивы, разумеется, противоположны.

С Павлом было легко. Он видел еще и не такие молитвы.

За верстку взялась мастер Анджела Левкина. Как правило, к ней идут искушенные.

А раз вышла такая история в такой компании, то первую подарочную партию книги мы разбросали в старейшей книжной лавке самой Академии. То стало не провокацией, а утверждением.

Туда, в храм Минервы, напротив вечности сфинксов теперь заходили совсем неуместные люди. Причем, в первый раз. Удивленно озираясь на холодную архитектуру. «Они такие конкретные! Явно из этой книги», – передавала потом их образы молоденькая продавщица.

Да, уж. В ушедшее время они бы взяли и изъяли тираж. И если бы посмели нахмуриться при таком акте, то вам бы рявкнули: «Именем братвы!»

Этой прозой это время сведет счеты с тем. Да, они проиграли, но на своих условиях. Но не заноситесь, прошлое сделало вид, что проиграло, и заранее объявлять час реванша не станет. И кто знает, какой мощности он будет.

УЧТИТЕ – У МАФИИ ДОЛГОЕ ТЕРПЕНИЕ.