Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР - Евгений Владимирович Вышенков

Контркультура

ЯЗЫК «Б»

Антисистема братвы ничего после себя не оставила в отличие от черной субкультуры уголовного мира. Блатные создали колоссальное устное право своих понятий, многие из которых живут в народе и поныне. Эстетику наколок, глубину и опасность жаргона, от которого произросли уличные песни, а потом и шансон, столь любимый российским народом. От братвы – что? «Братва, не стреляйте друг в друга»? «Теперь мы рэкетиры»?

Как окурки валяются «стрелка», «торпеда», «бык», «кидалово», «слышь», «мерин». Ну, может быть, в философском «крыша» есть что-то тонкое. По сравнению с этими буквами язык воров, да и сами воры были люди высокой материи. А братва, как пионеры из пятого «б», просто научились жужжать и изрыгали звуки, не являющиеся звуками естественного языка.

От них даже наскальных надписей не осталось, если не считать кладбища.

Не мы говорим на языке, а язык толкает нас. Он нам мстит.

ВЫСОКИЕ ЖМУРКИ

90-е создали ворох литературы и кинолент, отражающих действительность. Шелуха слетела, остались «Бандитский Петербург», «Бригада», «Антикиллер», «Бумер», «Жмурки». Каждый из них по-своему прекрасен, разошелся на цитаты, но это не про искусство. Эти произведения будут долго разбирать, но не будут преподавать. Они не попадут в музей. Как не встанет Никита Михалков рядом с Тарковским, Германом, Сокуровым.

Торжественный текст при эскорте братвы на «мерседесах»

Выборг, 90-е,

третий слева – Сержант, второй справа – Бизон

Высокое искусство так устроено, что оно умышленно обходит дикие жанры времени. Так, при Сталине в каждой газете, во многих фильмах рассказывалось о врагах народа, из каждого дома увозили арестованных, а социалистический реализм в живописи не уделил ни одного полотна прославлению образа сотрудника НКВД (Дзержинский – это пантеон святых).

Единственным, кто художественно осмыслил братву, был Балабанов. И не в «Брате», конечно. «Брат» – это про русского богатыря. Его «Кочегар», «Я тоже хочу» настолько точно отражают душевную погоду 90-х, что являются практически документалистикой.

К тому же в этих обеих работах братва исполнила сама себя. Сержанта сыграл Александр Мосин, а молчаливого Бизона Юрий Матвеев. Балабанов их вынул из гущи братвы. Они не актеры, они реальные участники движения.

ДЫХАНИЕ ПОГРЕБА

И у братвы, как составляющая часть ее антикультуры, появилось свое погребальное искусство. Представление о могилах у них было предельно коротким, но точным, как и у любого советского человека: либо крест, могилка, либо что-то особенное. Первое – для бабушек и обычных, второе – для крутых. Причем и на погосте крутые должны иметь не только объем в камне, но и видимые детали, указывающие на их роль в мире. Если адмирал – то якоря, если композитор – то ноты. Далее, как и везде на планете Земля, все зависит от масштаба личности. Кому возле деревни, кому на Литераторских мостках. Про памятники в скверах – это совсем про другое.

Любая система координат устроена так, что если внутри нее есть системная смерть, значит, она интуитивно рождает погребальную обрядность. И причем заранее, до необратимого события. Как бедные старики и их гробовые.

Как-то мне один участник тех событий заявил о возврате ему долга: «Мне не надо через пару месяцев, мне надо сегодня. Меня же завтра могут убить». Это было сказано без внетрагедийного пафоса, скороговоркой. А были те, кто не просто так думал, а действовал.

Возле Смоленского лютеранского кладбища есть ритуальная мастерская. Она всегда была там, чуть ли не с царских времен. Порой туда подъезжали машины, откуда выныривали молодые парни. Они бегло осматривали выставленные образцы надгробий и заказывали себе камни с надписями. Дата смерти – открытая. Будто дети игрались, не осознавая, что они смертные.

Не они первые. История знает эту традицию. Египтология. Восклицательный же знак в том, что пацаны сами до этого дошли. Это как самому изобрести колесо, пусть уже 20 тысяч лет назад изобретенное. Так что фраза: «Могилу сам будешь себе выбирать» – не угроза.

Ввиду этих внезапно и вынужденно рожденных представлений и сформировалось то, что уже при их жизни будет названо «аллеями героев». Но Петербург и на последнем их пути поступил по-своему. Обошелся без аллей, и мы лишились привлекательного, доходчивого туристического маршрута для тех, кто хочет понять и простить.

Умирали-то наши, как и везде, порой роскошно, в стиле ампир. Но не от ударов кремлевских богов вымирала медуза Горгона.

Причем хоронили себя торжественно, продолжая траурную традицию советских вождей. Но если после смерти Брежнева в 1982 году, постоянное «Лебединое озеро» по телевизору являлось символом деградации, то процессии братвы воспринимались за постоянно набухающую силу. Это была декоративная сторона резни чудо-богатырей, где поминки – массовые празднества.

В могилу же иногда клали пейджер, куда, пока не разрядятся батарейки, набивали сообщения. И если бы эти короткие реплики можно было поднять из архивов компаний, то социологи бы поклонились в ноги. В гробы иногда клали стволы. Так рождались мифы, что где-то кому-то в могилу закопали его «мерседес». Братва не ведала, что повторяет древние традиции. Еще бы чуть-чуть фантазии, так и коммерсантов живых с застреленными закапывали бы. Но смекалки, чтобы редко, да убить исполнителя или заказчика на могиле их павшего собрата, хватало.

Они и после смерти смотрят на нас властно, продолжая демонстрировать могущество после смерти. Эстетический идеал смерти в ее революционном развитии. В этом и есть разница с предыдущей уголовной традицией, где главным было тонкое воздействие идеей.

К тому же это все, что осталось от временно навязанной братвой антикультуры. Малиновые пиджаки, цепи воспринимаются как столь же далекие буденовки. Ничего, кроме памятников, не осталось. Это и есть кости мамонтов.

Присутствовал даже преждевременный жанр. Редко, но забавлялись придумыванием эпитафий в тесных компаниях. В основном развлекались в тюрьме, где избыток времени. Опуская веселую репортажность, приведу наиболее удачные: «Он был как окунь – хрен проглотишь», «Не тот человек, кто гадит в газетные ящики». Самым глубоким каменным некрологом мною засчитано такое высказывание: «Ну и вот, ну и все». Вспомнил еще: «Не буди». Самоиронии же больше всего откопано во фразе, достойной последних строчек оперы: «Я всех убил, без дураков!» Это так плохо в своем отточенном мастерстве, что уже гениально.

Но при всем уважении к их стараниям, легко выбрать произведения этой крайней братской антикультуры. Подавляющее большинство «пирамид» банальны. Даже немного совестно перед Екатеринбургом, где вложились так вложились. Петербургская экскурсия по памятным кладбищенским местам имеет лишь две остановки.