Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР - Евгений Владимирович Вышенков

А между бандитами и операми был гражданский договор – не убивать друг друга. Такие договоры существуют не для того, чтобы они были записаны или где-то на встрече произнесены. Опер делает свою работу. Если мы перейдем черту, потому что есть табельное оружие, и начнем пускать его в ход ради показной власти, мести, ненависти, то ведь они так же будут вести себя с нами. Был паритет между двумя сообществами людей с оружием.

Сбои в системе, конечно, были. Так, в Тольятти в 1995 году сотрудники РУБОПа зря застрелили двоих из братвы лидера по прозвищу Сирота. Потом пришлось успокаивать, договариваться. В Петербурге, наоборот, в апреле 1995-го был убит оперативник РУБОПа Владимир Троценко. Пока разобрались, как так вышло, мы тоже занимались показательными карательными акциями.

Что касается совсем уродов – тех, кто совершал совсем уж нечеловеческие поступки, так и у животных инстинкт самосохранения присутствует.

КРАСНОЗНАМЕННАЯ МИЛИЦИЯ

Поначалу силовая машина особого урона не нанесла. Милиция лишь сдерживала натиск превосходящих сил противника, хоть как-то регулируя популяцию бандитов в этой чаще 90-х. С середины того бурного десятилетия оперативники все больше и больше сами вовлекались в процессы крышевания, что шло параллельно с возрастающей ролью частных охранных предприятий, большинство из которых фактически были легализованными группировками. К концу 90-х милиция перешла в контрнаступление.

Пропустив объемный кусок, посвященный легитимной форме насилия (так как это не является предметом данного исследования), закончим тем, что к началу нулевых оперативники начали не только отжимать у братвы точки, но и отбирать наиболее грязные бизнесы. И первое, конечно, наркотики.

К тому времени из органов начали уходить интеллектуалы, а в большинстве своем наплыли те, кто сформировался в бульоне 90-х. Никаких заповедей старого уголовного розыска они уже не слышали. Их методы стали одинаковыми с бандитскими. И причем тогда, когда вал бандитской агрессии уже стих. Бить на допросах можно, можно и пытать. Можно не только подбрасывать наркотики, но и крышевать «наркоточки». Можно и сажать коммерсантов по заказу других коммерсантов.

Что до роли Госбезопасности, то шло еще военное время, и ФСБ плелась в хвосте. Пройдет еще десятилетие, и наследники КГБ вырвут эстафетную палочку у ментов, превратив их, как говорили чекисты, в младших братьев.

РЕШЕТКА

У экипажей боевых машин, на которых носились спортсмены, появилась традиция – сигналить, когда проезжаешь по Арсенальной набережной мимо «Крестов». Это были такие гудки уважения тому месту, от которого они не зарекались. Братва же знала, что в любой момент может попасть в тюрьму и ее не подводила бандитская смекалка. К 1992 году «Кресты» были уже переполнены, но они перестали быть той глухой тюрьмой НКВД № 1, перед которой долгими очередями для передачи посылок стояла Ахматова, произнося перед окошечком великую русскую фразу: «Ахматова – Гумилеву».

Это был уже огромный базар, окруженный охраняемым периметром и набитый черт знает кем. Если изначально, при царях, «Кресты» считались одиночной тюрьмой, то есть по одному арестанту на 8 квадратных метров, то теперь в камеры засовывали по дюжине – пытались затолкать туда всех вышагивающих из «Двенадцати» Блока. И перво-наперво рухнули прошлые устои.

Профессиональные уголовники столкнулись с неведомым им спортивным десантом. Братва, может, краем уха и слышала что-то про их понятия, но даже у малолетней шпаны понимание этого мира было шире. В целом же спортсмены принесли свои правила – кто сильнее, тот и прав. Когда-то такие замашки назывались «махновщиной», а теперь стали нормой. Разница между апологетами блатного вероисповедания и арестованными братками была столь существенной, что даже если бы воры увидели желание их выслушать, то ничего бы не вышло. Это как учитель литературы захотел бы рассказать о смыслах, допустим, «Анны Карениной». Он бы подумал-подумал, оценил уровень слушателя, а потом махнул рукой да сформулировал: «Будешь изменять мужу – попадешь под поезд».

Братвы в тюрьме становилось все больше, и наконец она перелилась через край. К тому же в Ленинграде, в отличие от других городов, спортсмены исторически не признавали черную масть. Это буквально диссертационная тема, она категорически не осмыслена. Свое отрицание они перенесли и на неволю. Уголовники вынуждены были мириться, изворачиваться, сохранять лицо.

Одновременно в тюрьме рухнул порядок с еще большим треском, чем в Петербурге. «Кресты» и другие изоляторы оказались отрезаны от естественного потока продуктов и снабжения. «Кресты» были должны за электричество, тепло и так далее. Инфляция съедала зарплату сотрудников, а зарплату еще и задерживали месяцами. Тюремщики находились в унизительном положении. Обыкновенный надзиратель, когда гулял с ребенком, не мог купить своему сыну сникерс в кооперативном ларьке. И начался хаос, который в прессе называли свободным рынком.

В тюрьму можно было занести все, что угодно. Если было бы надо, то занесли бы арсенал автоматов, просто в голову такое не приходило. У братвы появились холодильники, телевизоры, видеомагнитофоны, телефоны, спортинвентарь, плитки для приготовления еды. Разница в довольствии между подследственными была такова, что это не братва что-то просила у контролеров, а сотрудники следственного изолятора, вышедшие на дежурство, стреляли у них импортные сигареты и кофе.

Сам термин «строгая изоляция» стал комичен. Из камеры в камеру братва перемещалась праздновать дни рождения или просто что-то обсудить. Водка, наркотики. А если так, то конфликты, поножовщина.

В тюрьмы приходили вольные бизнесмены, просящие защиты. В тюрьмах устраивали сходки. Из тюрем в прямом смысле этого слова выезжали на ночь. Но под честное слово, что вернутся, и возвращались. Все-таки сильно советское школьное воспитание.

Стоны начальников тюрем и их руководства списывались в архив входящих документов. Начальники чуть ли не угрожали закрыть тюрьмы для приема новых клиентов. На улицах и в Смольном было не до них. В манере беспредметности их производственный героизм мог быть начертан так: «Удерживаем стены под натиском превосходящих сил противника. Не разбегаются – скажите спасибо.

К тому же власть растерялась от числа взятых в плен. Ни ментально, ни хозяйственно она была не готова. Ну не могла даже прокормить. Помимо сотен из братвы, в тюрьмы заезжали тысячи уголовников и красавцев всех мастей. К середине 90-х дошло до того, что порой в шестиместную камеру запихивали пятнадцать человек, а в пятнадцатиместную – семьдесят пять. Там умирали каждый день банально от нехватки кислорода. Тараканы и те становились белыми – летом от жары они сбрасывали чешую.

Внутри же массы братушек, спрессованных там, будто тесто в кастрюле, шли процессы, повторяющие то, что происходило за забором с колючей проволокой. Одни продолжали выяснять отношения, другие мирились, братались, обмениваясь золотыми крестами, забывая о том, как еще недавно охотились друг за другом.

Виктор КИМОВ

Я родился в Ленинграде в