Именем братвы. Происхождение гангстера от спортсмена, или 30 лет со смерти СССР - Евгений Владимирович Вышенков

Расстрел Константина Яковлева

На Васильевском, на Армянском кладбище, стоит изысканная, тонкая фигура белого мрамора, что для непосвященных ассоциируется с дирижером. Это Давид Тертерян. Его застрелили в Петербурге столь поздно, что несправедливо, в 2011 году.

А на Южном кладбище сцену открывает Константин Яковлев, он же Могила. Тут с тонкостями чуть послабее, но подтекст космический. Эпитафия полностью копирует стих Ахматовой:

«Я всем прощение дарую

И в Воскресение Христа

Меня предавших в лоб целую,

А не предавшего – в уста».

Не секрет, кого целуют в лоб. А вот это уже угроза с того света. Ведь стрелков явно поселят вместе с ним. В принципе, это все, что они нажили на проклятии переходного периода.

ТОЧНОСТЬ

Предельный ответ получен мною от старого знакомого. Характер у него всегда был сварливый, но я позвонил с просьбой встретиться и порассуждать о том, о чем рассуждать не очень приятно и принято. Выслушал он мое вступление и отрезал: «Меня старались убить. Мне это было не нужно. Я просто делал свое дело лучше, чем они». Мы так и не попили кофе.

Посмотрите себе в глаза

Евгений БУБНОВ, Длинный

Родился в 1976 году в Гатчине. Меня воспитывал дед – человек партийный, его друзья – директора заводов. Один из них, Яров, одно время был рядом с Ельциным. Спортом занимался с детства – борьбой, потом боксом. В 1990 году в спортзалах мы уже увидели бандитов. Тогда их повадки, образ жизни был уже очевиден – дорогие японские иномарки, тонированные «восьмерки». Старшими были Никитин, Сурик. Для всех нас это были символы, к которым надо стремиться, но на нас они смотрели как на мелюзгу. Сами они уже были теми «гатчинскими», кто входил в «малышевских». Самого Малышева никто не видел – он был как волшебник Гудвин. Его имя завораживало.

Мы начали бомбить ларьки. Одно время так разошлись, что ночью торговля прекратилась. Как-то в спортзале нас встретили старшие и непринужденно поинтересовались, когда это прекратится, наконец. Мы ответили, что жить-то надо. Тогда они сказали, что хватит дурью маяться, и предложили работу на рынке – с каждого торговца собирать по 25 рублей. Тем, кто отказывался, мы ломали товар. В милицию никто не обращался. Милиция сама была на проценте, кроме старых оперов, единственных, кто мог еще показать зубы.

Чуть позже мы оперились – на стрелки нас начали брать, но присутствовали лишь для мебели. В Гатчине бандитов на 1991 год было уже под сто. Мы до лидеров дотянуться не могли. Чтобы тебя заметили, надо было подвиг совершить, типа семе– рых одним ударом, тогда реклама, и тебя подтягивали. Тюрьма не пугала, к ней относились как к неизбежности.

Потом встретил «пермских», начал работать с Ткачом. Стрельба уже пошла. Пуля, она самая быстрая, но метод не самый умный. Не говорит об интеллекте мафии. Да и конфликты доминировали больше внутрикорпоративные. Мы как-то коллективом сидим и серьезно разговариваем, что, может, придет такое время и кого-то из нас попросят убрать своего же. Чтоб этого не было, надо жить своей жизнью, чтобы старшие не могли сказать, что мы им должны. Также стреляли из-за пурги всякой, все горячие, пыхают как спички. Как-то на одной вечеринке парень объявил другому, что тот ему должен. Второй говорит: «Не вопрос, пойдем, отдам». Вышли – и он его из-за публичной обиды хлоп на глушняк из ТТ.

Из моих самых близких людей двоих застрелили. Один – крестный отец моего сына – такие показания дал, что больше для меня не существует. Я ему на очной ставке сказал: «Посмотри мне в глаза – может, что-то путаешь?» Он не посмотрел.

Сел надолго. Брали меня на съемной квартире. Звонок в дверь. Потом грохот и: «Открывай добром – мы с СОБРом». Я кричу: «Бить будете». Они: «Еще как!» Я: «Тогда идите на хрен – сами ломайте-тужьтесь». Пока долбали, я четыре конфорки включил – все сжег лишнее, стекла разбил на кухне, чтоб своим знак подать, если вдруг нарисуются, сел на диван, включил телик – жду. Когда вышел – отошел. Все, навоевался.

Фантомные боли

ПЫТКИ

Несмотря на то, что милиционеры, а в первую очередь оперативники уголовного розыска, получили все возможное моральное право не только не церемониться, но и в прямом смысле молотить задержанную братву на допросах, они этого не делали. Безусловно, это было небезопасно, ведь какой бы у тебя ни был пистолет Макарова, сотрудники жили социально – в своих домах, с семьями, и не могли, как братва, перебегать с одной съемной квартиры на другую, но все же главный ответ в другом. Вы удивитесь – он связан с петербургской интеллигентностью.

Инстинкт самосохранения

Максим ЕЗУПОВ, в 90-х начальник

одного из убойных отделов Петербурга

На мой взгляд, все началось со смены поколений в оперативных подразделениях. Что повлекло за собой потерю профессионализма. Пытки – это же самый простой способ получить правду. Вернее, так некоторыми считается, но навряд ли. Вряд ли под пытками всегда говорят правду. По крайней мере, история учит другому. А вот когда задачей стало не раскрытие преступления, а получение нужных показаний, которые в свою очередь являются обслуживанием чьих-то интересов, тогда пытки – это то, что нужно. Но это же не про правду. И появилось это не в 90-х, как надо было ожидать, а чуть после.

Во многом отсутствие пыток в милиции с начала 90-х объясняется тем, что в уголовном розыске и в РУБОПе собрались тогда самые интеллектуально развитые сотрудники. Это результат набора ребят с высшим образованием в середине 80-х годов, а в 90-е они были уже опытные опера, прошедшие службу в территориальных отделах. Все с высшим образованием, причем с абсолютно разным – от медицинского до исторического. То есть это в прямом смысле были самые образованные органы. Эти люди не только книги читали, но имели другой уровень мышления, другую философию.

Да, при задержаниях братвы они могли поддать, но это нормально, это принято при боестолкновении. Но уже при работе в кабинете ты должен быть выше – обхитри, обыграй. Правда – это интересно.

К тому же, как ни парадоксально, но в то время была шаткая, но законность – тогда государство не очень было готово прикрывать твои художества. Конечно, за пытки была опасность того, что потом с тебя лично спросит не государство, а та же братва. Приходилось выстраивать отношения, ты же был