Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

много чего. Иногда съесть килограмм конфет, иногда с балкона спрыгнуть. Для этого и существуют взрослые, чтобы отличать желание от глупости и блажи. — Она наклоняется к дочери, нагибаясь почти до её уровня. — Правда, Анечка? Ты же не хочешь быть толстой и нездоровой девочкой, верно?

— Я… Я просто хотела с Верой…

— Ты хотела быть приличной девочкой, — жёстко поправляет Элла. — А приличные девочки не бегают по утрам в муке по кухне как поросята.

Татьяна Павловна шумно втягивает воздух, но всё же берёт себя в руки.

— Элла Борисовна, драники уже готовы. Может, оставим хотя бы пару…

— Татьяна, — Элла разворачивается к экономке и скрещивает руки на груди. В голосе появляется сталь. — Я сказала: убрать. Всё, до последней крошки. А если ещё раз я увижу эту самодеятельность, вы обе вылетите отсюда как пробки. И ещё. Вера просто няня. Не кулинарный блогер, не повар и уж точно и не хозяйка дома. Пусть каждый занимается своим делом. Ваше — следить за ребёнком. Уяснили?

Хочется спросить, с какого момента готовить вместе завтрак стало преступлением, но я чувствую, как уткнувшаяся в меня Аня дрожит мелкой дрожью. Сейчас любые мои слова отзовутся по ней рикошетом. Поэтому я просто киваю.

— Уяснила.

— Вот и замечательно, — Элла обводит кухню ещё одним долгим, брезгливым взглядом. — Татьяна, у тебя десять минут. И выключите, наконец, эту чёртову музыку. Здесь вам не дешёвая столовая.

Она разворачивается и уходит тем же отрывистым, нервным шагом, с которым пришла. Каблуки отдаляются по коридору, и только когда звук окончательно стихает, Анюта всхлипывает.

— Я… я думала, мы будем есть вместе, — шепчет. — Ты же обещала… драники…

Опускаюсь на корточки, беру её за холодные ладошки.

— Анют, мы ещё сто раз пожарим драники, — виновато смотрю в её огромные зелёные и повлажневшие глаза. — Договорились? Это будут наши секретные завтраки. Устроим настоящий заговор.

— И с Татьяной Павловной?

— Обязательно, — кивает экономка, быстро вытирая глаза тыльной стороной ладони, будто что-то попало. — Никуда я от ваших заговоров не денусь.

Она берёт блюдо с драниками, задерживается на мгновение, а потом перекладывает несколько штук на маленькую тарелку и подмигивает нам.

— Эти — повару. На пробу. Остальное… уберу. Как приказано. Где-то у меня оставался очищающий чай Эллы Борисовны. Заварю покрепче. То, что нужно этим тощим задницам. Хорошо, что не выбросила…

Татьяна Павловна снова бросается в работу.

Анюта, не скрывая счастливой улыбки, уплетает драники. Я же едва сдерживаю злость на мир, что так несправедлив. На взрослых, которые путают воспитание с унижением. На себя, потому что я должна была защищать Анюту, но не смогла.

Эти драники вдруг становятся чем-то гораздо большим, чем просто завтрак. Для Анюты — это маленькое счастье, которое у неё попытались отнять.

Рядом гремит посудой Татьяна Павловна, делая вид, что страшно занята делами, хотя по тому, как поджаты губы, мне ясно, что злюсь здесь не я одна.

Не ясно мне лишь одно.

Почему Градский терпит Эллу в этом доме?

Глава 25

Вера

К обеду дом меняется до неузнаваемости.

Ещё утром он был наполнен запахом картошки и смехом, музыкой и солнцем. Сейчас же всё вокруг больше напоминает декорации к фильму про светских львиц: хрустящие скатерти, блеск фужеров, тонкие тарелки с крошечными закусками, пирамидки ягод и сыров.

Подружки Эллы одинаковы как на подбор. У всех гладкие волосы, томные голоса, безупречные стрелки на подправленных хирургами глазах. И один и тот же взгляд — оценивающий, скользящий по мне так, будто я пустое место. Собственно, именно так они и думают, потому что без стеснения обсуждают всё подряд, пока я помогаю Татьяне Павловне и расставляю на столе ещё закуски.

— Слышали, что муж Симоны Маркарян заключил сделку с зарубежным инвестором? Симона ходит раздутая, как жаба, словно сама приложила к этому руку.

— Конечно, приложила. Точней, подложила. Себя. — Хихикает одна из подруг Эллы. — Я слышала, что новый партнер Арсена запал на его жену, а тот и рад был поделиться.

— Чему удивляться? Я всегда говорила, что Симону он подобрал на панели. Она же эскортница, причём не самая хорошая.

— Любви все статусы покорны, — кивает Элла, философски взмахивая в воздухе фужером, и тут же отвлекается на телефон. — Извините, девочки. Это мой косметолог…

Она поспешно выходит из столовой. Её подруги же, словно по команде, подаются друг к дружке через стол. Раздаётся шёпот, похожий больше на змеиное шипение.

— Боже, что она сделала со своими губами? Мне кажется, или они стали ещё больше?

— Скоро они перестанут двигаться. Клянусь, мне кажется, они вот-вот лопнут!

— Ужас… У Эллы напрочь отсутствует чувство меры.

— Откуда ему взяться? Кофманы никогда не отличались чувством меры. Что Борис, что его дочурка.

— До сих пор не понимаю, почему Андрей связал себя с этой семьёй. Такой уважаемый мужчина, из такого древнего, благородного рода. И эта… Выскочка, чей папа наворовал бабла. Ещё и с головой не дружит. Не знаю, девочки, не знаю… Если бы я была женой Градского, я бы не выпускала его из постели. А она, мало того, что вечно где-то пропадает, так ещё и позволяет супругу нанимать молоденьких девиц.

Все взгляды вдруг обращаются на меня. От пристального внимания рука с графином вздрагивает, напиток проливается на стол.

— Ещё и совершенно некомпетентных девиц, — закатывает глаза одна из гиен.

— Думаешь, он взял её, чтобы работать? Я тебя умоляю… Все они так говорят. А потом этих «работниц» бедные жёны обнаруживают в постелях своих мужей.

— Так, что я пропустила? — Возвращается Элла. Она растягивает плотоядную улыбку и садится на своё место. — Наверняка меня обсуждали?

— Что ты, дорогая! Мы тут говорили о твоей няньке. Ты правда совсем не переживаешь?

— О чём мне переживать?

— У них у всех одна цель. Подожди, дотянется и эта до хозяина. Они всегда тянутся.

Элла, словно только сейчас осознав моё присутствие в этой комнате, одаривает меня красноречивым взглядом с головы до ног. Брезгливо морщится.

— Брысь отсюда, — машет, как на муху, — нечего уши греть.

Почти бегом уношусь из столовой. Анюта скучает на кухне, болтает в воздухе ножками и отстранённо чиркает по бумаге восковым карандашом.

— Как там наши ведьмы?