Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

лица, но представляю, что она смотрит на него так, будто весь остальной мир стёрт. Будто кроме Андрея во всей вселенной никого и ничего не существует. И это скорее походит на зависимость и маниакальную привязанность, чем на любовь.

— Элла, встань! — Рявкает Градский.

— Анечке мама нужна, полная семья. Разве ты не хочешь, чтобы наша дочь была счастлива? Я стану лучшей мамой, всегда буду рядом.

— Не актуально. Теперь у неё есть Вера.

— Ты не можешь просто избавиться от меня после всего, через что мы прошли, да и потом, — добавляет заискивающих ноток Элла, — ты сам видел, что творит эта женщина. Андрюш, мне тоже Вера нравится. Очень-очень нравится, но разве тебе мало того, что случилось сегодня? А если это лишь верхушка айсберга?

— Ты намерена свою причастность отрицать? — Со скепсисом.

В кабинете воцаряется напряжённая тишина. Мне кажется, что Элла вот-вот разразится очередной гневной тирадой, сорвётся, взорвётся, однако через пару долгих секунд она выдавливает тихое:

— Ты мне нужен.

— Элла…

— Андрей, ты знаешь, что для меня этот брак никогда не был сделкой. Я всегда относилась к тебе, как к любимому мужу. Ты ребёнка хотел? Так ты его получил. Благодаря мне.

— Сомнительный ход.

— Это неважно. Как ты можешь оставаться таким бесчувственным? Я буквально умираю без тебя, а ты даже не находишь в себе сил, чтобы дать мне ещё один шанс.

— Шансов было предостаточно, ты не воспользовалась ни одним из них. Продолжишь давить — я начну действовать иначе, и Анюту ты больше не увидишь, поверь мне. Я найду способ.

Элла шипит проклятья.

На цыпочках убегаю в свою комнату, и очень вовремя, потому что дверь кабинета захлопывается с таким грохотом, что стёкла в оконных рамах вибрируют. По коридору раздаётся бойкий стук каблуков. Он прекращается у моей комнаты, словно Элла замерла перед ней, решая, вломиться ли сейчас внутрь, чтобы оттаскать меня за волосы, или продолжить свою игру в милосердную хозяйку.

Очевидно, побеждает рациональная часть Эллы, потому что уже через минуту каблуки снова стучат дальше по коридору.

С облегчением выдыхаю, но всё же запираюсь изнутри. Наспех принимаю душ, заворачиваюсь в одеяло как в кокон и почти мгновенно проваливаюсь в беспокойный сон.

Глава 22

Вера

Следующие два дня Элла ведёт себя тише воды, ниже травы. Не знаю, хорошо это или плохо, потому что не могу отделаться от ощущения опасности, исходящего от этой женщины. И куда спокойней мне было бы, если бы Элла продолжила свои нападки.

Она словно растворилась в пространстве дома, стала бесшумной, безликой, корректной.

И от этого мне тревожно.

Когда человек действует открыто, его можно просчитать. Можно подготовиться, выставить защиту, закрыться. У открытой враждебности есть направление. Она смотрит тебе в лицо.

А тишина…

Тишина — это пауза перед выстрелом.

Ловлю себя на том, что всё время оглядываюсь. Прислушиваюсь к шагам. Вглядываюсь в отражения в стеклянных поверхностях. Перед сном трижды проверяю, заперта ли дверь моей комнаты. Будто в этом доме действительно появился призрак.

Но не призраков я опасаюсь.

Утром Татьяна Павловна меняет розы в холле. Она делает это с особой педантичностью — вынимает подвядшие бутоны, аккуратно вытирает воду с тяжёлых хрустальных ваз и расставляет новые цветы: белоснежные, безупречные.

Останавливаюсь у консоли. Смотрю, как она подрезает стебли под углом и аккуратно выстраивает композицию заново.

— Они так мало живут, — замечаю зачем-то.

— Зато красиво. Андрей Юрьевич любит, когда в доме свежие цветы. А эти розы любимые у Эллы Борисовны.

Да, я заметила. Белые розы стоят в гостиной, в столовой, у лестницы. Я смотрю на них и не могу понять, что именно меня в них тревожит.

Они притягательны холодной, стерильной красотой. Их лепестки почти прозрачны на свету, словно сделаны из тонкого фарфора. И в то же время в них есть что-то хищное. Острые шипы, спрятанные вдоль гладкой линии стебля, кажутся ядовитыми.

Элла всегда в белом.

Платья, костюмы, накидки — всё оттенка слоновой кости, молока, фарфора. Она сливается с этими цветами, становится частью интерьера, частью продуманной композиции дома.

— Вера, хотите на завтрак что-нибудь особенное?

— Нет, спасибо. Самый неособенный завтрак меня устроит.

— Жаль, — Татьяна Павловна поправляет последнюю розу, убирая материнский лепесток, портящий вид. — Уже и не знаю, чем удивлять.

— Всё, что вы готовите, очень вкусно.

Экономка улыбается тепло. Напоминает, что стол будет накрыт через час и, прихватив с собой секатор, удаляется на кухню.

Бужу Анюту, помогаю ей со всеми утренними ритуалами, заплетаю две косички.

— Чем займёмся до завтрака? У нас есть ещё полчаса.

— Поиграем в детектива? — Хитро улыбается Анюта. — Моя Дора пропала.

— Правда?

— Да. Подожди, — она лезет в ящик своего стола, достаёт зубочистку. — Держи. Ты должна зажать её в зубах.

— Как настоящий сыщик? Хорошо. Мне бы шляпу ещё, чтобы как настоящий Коломбо.

Анюта про Коломбо не спрашивает. Зарывается в шкаф и извлекает на свет розовую панамку с акулятами.

— Пойдёт?

— В самый раз. Идеальное прикрытие для гениального детектива. Ну, что случилось с нашей куколкой?

— Она пропала с детской площадки, последний раз её видели там, — Анюта тащит игрушки, которые должны будут дать показания. Усаживает их на ковре полукругом. — Вот свидетели.

Присаживаюсь напротив, зажимаю зубочистку в зубах и прищуриваюсь.

— Господин Заяц, где вы были сегодня после десяти часов? Вы видели подозреваемых? Или, быть может, заметили, куда отправилась пропавшая?

Анюта прыскает, но быстро берёт себя в руки.

— Детектив, я видел, как Дора отправилась искать сокровища, — пищит она, изображая зайца.

— В какую сторону она ушла?

— Туда. Она говорила, что там есть тайная комната.

Мы допрашиваем лошадку, затем куклу в синем платье. Улики ведут нас сначала под кровать, потом в гардеробную, затем за тяжёлые шторы. Я театрально заглядываю в корзину с бельём, в ящик с игрушками, даже под стол.

— След обрывается, — серьёзно констатирую.

Анюта поджимает губы.

— Не совсем, — берёт меня за руку и тянет в коридор. Останавливаемся у самой последней двери.

— Что там?

— Там раньше папа с мамой жили, — пожимает Анюта плечами. — Потом они выбрали себе другие комнаты, и теперь там никто не живёт.

— А нам туда можно?

— Конечно. Там всё равно