Няня для своей дочери. Я тебя верну - Саяна Горская

— Андрей… Простите меня, я действительно думала, что поступаю правильно.

— Я знаю. Вы ошиблись. Но я не могу позволить себе ошибаться, Вера. Ни в людях, ни в решениях. Особенно когда дело касается её. А вы позволили.

Последняя брошенная фраза звучит не обвинением, а разочарованием, и оттого бьёт ещё больней. Мне хочется не оправдываться, а попросту исчезнуть отсюда.

Сзади раздаётся тихий вздох — Анюта уже клюёт носом. Свет приборной панели рассеивается по бледному личику. Андрей включает печку посильней.

— Почему вы так за неё переживаете? — Вопрос срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя тормознуть. Он дурацкий, этот вопрос, я знаю. Ведь каждый родитель беспокоится за своего ребёнка. Но в отношении Градского к Ане явно считывается какая-то почти параноидальная тревога.

Градский напряжённо молчит.

Мне кажется, он не собирается отвечать, и ничего удивительного — на слишком личную территорию я влезла. Перемахнула через высоченный забор, миновала вооружённую охрану и постучала в дверь Андрея с несвойственной для себя опрометчивостью.

Однако после молчания он всё же отвечает:

— Когда она родилась, я впервые понял, что такое настоящий страх. Не тот, что сопровождает сделки, риски, кризисы, и не тот, что щекочет нервы перед подписанием важного договора. Тот страх я умел приручать. Он поддавался расчёту, логике. Его можно было просчитать, обложить цифрами, обезвредить. Раньше я жил с ощущением, что всё в этом мире поддаётся контролю. Достаточно быть жёстче, внимательнее, быстрее остальных. Достаточно просчитывать на шаг вперёд. Но когда я взял Анюту на руки... я вдруг понял, что от меня больше ничего не зависит. Ребёнок — это сила, но вместе с тем — огромная уязвимость. Ты можешь быть кем угодно для мира — жёстким, влиятельным, непоколебимым. Но стоит кому-то коснуться ребёнка и всё. Вся твоя власть превращается в иллюзию. — Он медленно барабанит пальцами по рулю. — С её появлением я стал сильнее и одновременно слабее, чем когда-либо. Потому что теперь любое моё решение может ранить не только меня. Самое страшное — понимать, что ты не можешь оградить её от всего. Ни от боли, ни от разочарований, ни от людей. Ты можешь только стоять рядом и надеяться, что этого окажется достаточно.

Поджимаю губы.

Совсем не ожидала, что Градский решится на такую длинную речь и вот так просто буквально оголится передо мной, явив мне свой главный страх. Однако он сделал это.

— Простите. Кажется, теперь я у вас потопталась…

Андрей, чуть прищурившись, бросает на меня быстрый взгляд, но тут же возвращает его на дорогу.

— Опасная вы женщина, Вера.

— Почему?

— Потому что каким-то волшебным образом заставляете меня вслух произнести то, что я предпочитаю не формулировать даже в мыслях.

Машина замирает у крыльца. Двигатель глохнет, но внутри меня всё ещё гудит напряжение и целое полчище невысказанных слов оправдания. Мне кажется, я недостаточно извинилась за то, что наворотила сегодня.

Андрей первым выходит наружу, обходит машину, открывает мою дверь и протягивает руку. Вкладываю пальцы в его тёплую ладонь. Он помогает мне выйти, но руку не отпускает. Задерживает.

Мороз покусывает щёки, дыхание сбивается. Внимательный и тяжёлый взгляд Градского исследует моё лицо.

Он выдыхает, и белое облачко пара медленно рассевается между нами.

— Вера, я правда очень рад, что смог вас найти. Вижу, как Анюта рядом с вами оживает, и это… — он чуть качает головой, будто не привык говорить вслух подобное, — это согревает моё ледяное сердце.

Моё же сердце пропускает удар за ударом, потому что я от Градского чего угодно ожидала, но уж точно не подобного.

Пытаюсь пошутить, сгладить, но слова не находятся.

— Об одном лишь прошу вас, Вера: пожалуйста, впредь будьте осмотрительней. Ещё одного такого вечера я не переживу.

Он вдруг мягко, почти по-хозяйски, берёт меня за воротник пальто и подтягивает выше, закрывая моё лицо от ветра. Пальцы касаются кожи на щеках. Тепло от его ладоней проникает под одежду.

— Вечно вы мёрзнете, — произносит с едва заметной усмешкой. — Бегите в дом, не стойте. Я сам принесу Анюту.

Отпускает меня, отступает на шаг, лишая тепла своего тела, но ощущение его пальцев на коже никуда не девается. Оно горит меткой, заставляя меня краснеть.

Сбегаю в дом.

Уже через пару часов укладываю Анюту спать. Читаю ей сказку, пою песню — одну из тех, что мама пела мне в детстве, про белые кораблики. Эту же песню я любила напевать своей малышке, пока она была у меня в животе. Мечтала, что это станет частью нашего вечернего ритуала.

Анюта проваливается в сон, дыхание её становится ровным и глубоким, но я всё равно не могу заставить себя уйти. Глажу её по волосам, веером раскладывая по подушке гладкие пряди. Они смешиваются с моими собственными, и в полумраке комнаты, освещённой лишь светильником в виде медведя, я не могу отличить, где заканчиваются её волосы и начинаются мои. Они так похожи оттенком.

Снова и снова в голову лезут мысли о том, что было бы, если б и моя девочка была жива. Если она бы сейчас вот так же, как Анюта, нежно посапывала у меня под бочком.

Наверное, я бы самой счастливой была.

С неохотой отрываю себя от постели, укрываю Анечку одеялом до самого подбородка и выхожу из комнаты. Дверь напротив приоткрыта, из кабинета Андрея доносятся приглушённые голоса.

— Это всё, чего я хочу, понимаешь? — В интонациях Эллы звучит непривычная мольба. — Просто быть с вами. С тобой и Анечкой. Как настоящая семья.

— Ты не способна на настоящую семью и настоящие чувства. Мы к этому разговору возвращаемся в который раз?

— Я знаю, ты разочарован. Знаю, что поставил крест на мне, но… — судорожный выдох, — Андрей, я люблю тебя. Люблю. Больше жизни. Даже когда ты меня ненавидишь. Что мне сделать, чтобы это доказать? Хочешь, на колени встану?

Звук торопливых шагов, шорох одежды.

— Элла, — раздражённый и усталый голос Градского, — встань немедленно. Прекрати цирк, у меня нет на это времени.

— Ты же любишь быть главным. Ты всегда любил, когда я подчинялась. Когда слушалась. Когда была только твоей. Я снова могу такой стать. Ты хочешь контроля? Я отдам тебе его полностью. Андрюш, я обещаю, что изменилась. Я другая теперь, клянусь.

В её словах нет унижения. Только странная готовность раствориться в этом мужчине без остатка.

Я не вижу её