Пятый телохранитель. Часть 2 - Анна Вэйли

— Красивый, — сказала я.

— Опасный, — отозвался Артем.

— Это ни одно и то же?

Он посмотрел на меня, и в синем свете его глаза были почти черными, а в них отражались свечи — два маленьких огонька, которые дрожали, когда он моргал.

— Иногда, — сказал он.

Вино оказалось хорошим. Холодным, сухим, с минеральной горчинкой, которая ложилась на язык и оставалась. Напряжение, державшее меня в начале вечера, отпускало.

Мы разговаривали. По-настоящему. Не подколками или короткими фразами через стойку бара, не командами на тренировке. Это был нормальный разговор двух людей, которые сидят друг напротив друга и хотят узнать больше.

Я спросила про армию. Не знаю, как решилась — может, вино помогло, или синий свет… или то, что он сегодня показал мне другой город...

— Сколько лет ты там был?

— Пять. — Он крутил ножку бокала пальцами и смотрел куда-то за стекло, где в синей глубине двигались тени.

— И ушел?

— И ушел.

— Так просто.

— Там все просто, — ответил он. — Есть задача, есть приказ, есть люди слева и справа. И ты делаешь свое дело. Не думаешь. Делаешь.

— А потом?

— А потом приезжаешь домой и начинаешь думать.

Он замолчал. Официант принес еду, расставил тарелки и исчез.

— Был парень из моего взвода, — пояснил он, и голос стал другим: тише, глуше, как будто слова шли издалека. — Женя. Мы с ним с учебки. Три командировки вместе. Его убили в апреле, за две недели до ротации. Осколочное. Он стоял в двух метрах от меня.

Я слушала.

— Два метра. Казалось, что я даже сам почувствовал, как осколок по нему ударил. А на мне — ни царапины.

Он провел пальцем по левому предплечью, по тому месту, где под рукавом рубашки прятался шрам — длинный и белый, — который я видела раньше.

— А этот? — кивнула я на его руку.

— Не от того дня, — сказал он. — Раньше. Другая история.

— Расскажешь?

— Нет.

Я кивнула. Есть вещи, которые останутся при нем, даже я понимала, что есть границы, за которые не дозволено заходить никому.

— Зачем ты пошел в охрану? — спросила я, когда тарелки опустели и вино в бутылке опустилось до половины.

Он откинулся на спинку стула.

— Деньги.

— Просто деньги?

— Маме нужен курс лечения. Насте нужно доучиться. Охрана — самый быстрый способ.

— То есть ты… для них?

— А для кого еще.

Он сказал это так, как говорят очевидные вещи. Я смотрела на его руки на столе, и видела не наглую сволочь, не телохранителя с контрактом и правилами, а того, кто прошел через дерьмо и не сломался. Отдавал все людям, которых любил, и не считал это подвигом.

Я моргнула и отвела взгляд на стекло, где скат снова проплывал над нами.

Не сговариваясь, мы расплатились и пошли прочь через синий коридор. В лифте стояли рядом. Плечо к плечу. Двери закрылись, кабина поехала вверх, и в зеркальной стене я видела нас обоих.

Его рука нашла мою. Пальцы переплелись. Будто наши руки давно договорились о том, о чем мы еще не решились заговорить.

Двери открылись.

Мы прошли по коридору до номера, Артем открыл дверь свободной рукой, и только в темноте нашей комнаты он отпустил мои пальцы.

Глава 23

Артем включил свет.

Я слышала, как он снимает часы и кладет на стол, как расстегивает верхнюю пуговицу рубашки. Привычные вечерние звуки.

Сняла обувь и пошла к спальне. Только сегодня мои ноги остановились в дверях, не желая двигаться дальше.

Я стояла на пороге, держась за дверной косяк, и мне нужно было войти, раздеться, лечь.

— Артем, — позвала я.

— Да?

Я повернулась.

Он стоял у дивана. Рубашка расстегнута на две пуговицы, рукава закатаны, и свет ночного города падал на него сбоку, высвечивая скулу и линию челюсти, а остальное оставляя в тени. Он смотрел на меня через полутемную гостиную, и расстояние между нами было каких-то пять метров, но казалось, что там целое минное поле, и каждый шаг мог взорвать все.

— Тот поцелуй, — сказала я. — В баре, при всех. Когда мне выпало действие. Ты задержал меня… больше чем требовалось для публики.

— Претензия?

— Хочу знать — зачем?

Он оттолкнулся от дивана и пошел ко мне.

Медленно. Его мягкие бесшумные шаги тонули в толстом ковре, свет из окна скользил по его лицу, и я видела его темные глаза.

Он остановился передо мной. Так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань платья.

Его рука поднялась. Пальцы коснулись моей щеки, скулы, того места, где неделю назад был синяк. Прошлись по коже так, как он никогда меня не трогал — не для крема, не для публики, не для роли. Невесомо и бережно, кончиками пальцев, как слепой, который читает лицо. Его большой палец задержался на скуле, и теплая подушечка скользнула к уголку моих губ.

— Потому что хотел, — ответил он.

Просто — хотел.

Я поцеловала его первая.

Встала на цыпочки, взялась за отвороты его рубашки и притянула к себе, а мои губы нашли его. Это было жадно, отчаянно и страшно, потому что я не знала, что он сделает — оттолкнет или ответит, — и эта секунда незнания была самой длинной в моей жизни.

Его руки обхватили мою талию и притянули к нему — жестко, рывком, так что я задохнулась и уперлась ладонями ему в грудь. Под моими пальцами билось его сердце.

Он целовал меня так, будто ждал этого с первого дня. Каждое движение его губ было точным и уверенным, и от каждого же по моему телу прокатывалась волна жара: вниз по шее, по позвоночнику до самого низа живота, где все сжималось и плавилось.

Его руки скользнули с талии на поясницу, ниже, к бедрам, он приподнял меня и прижал к дверному косяку. Дерево впилось мне в лопатки, но мне было все равно, потому что его тяжелое горячее тело прижималось к моему, и я чувствовала его всего — каждый мускул, каждый выдох. Его бедра между моих ног, и то, как он хочет меня; я чувствовала это отчетливо и откровенно, без возможности