Пятый телохранитель. Часть 2 - Анна Вэйли

Мы оторвались друг от друга, чтобы вдохнуть, и его лоб прижался к моему. Тяжелое дыхание — его и мое — смешивалось в темноте. Я видела его глаза совсем близко — расширенные зрачки, в которых отражались огни города.

— Это плохая идея, — сказал он, и его голос был хриплым и низким.

— Ужасная, — согласилась я.

И поцеловала снова.

Его руки забрались под подол платья, горячие ладони легли на голые бедра, и от этого прикосновения я выгнулась и выдохнула ему в рот, и он сжал пальцы. Ладони медленно прошлись вверх по бедрам.

Я потянула его рубашку из брюк, забралась руками под ткань и наконец коснулась его тела. Горячая кожа, твердые мышцы, рельеф пресса под моими ладонями и шрам на левом боку — длинный и гладкий, который я нащупала кончиками пальцев. Артем дернулся от моего прикосновения, и я провела по шраму еще раз.

Его губы прошлись по шее к ключице. Дыхание обжигало, и мне хотелось, чтобы его губы спустились ниже, мне хотелось, чтобы он стянул с меня это платье и перестал останавливаться. Мне хотелось его так, что я не могла думать, не могла дышать, не могла ничего, кроме как держаться за него и подставлять шею под его губы.

Но он остановился.

Его руки замерли на моих бедрах, и Артем отстранился — с усилием, как человек, который отрывает от себя что-то, приросшее к коже. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, рубашка была измята, а его глаза, когда я заглянула в них, были почти черными от расширенных зрачков.

— Не сегодня, — сказал он. — И не так.

— Почему?

Мое собственное дыхание было рваным, голос звучал жалко, но мне было плевать. Мне было плевать на все, кроме того, что его руки убрались с моих бедер и мне стало холодно, хотя в номере было двадцать пять градусов.

— Потому что завтра ты проснешься и скажешь, что это было из-за вина.

— Я выпила один бокал.

— Значит, завтра ты проснешься и скажешь, что это была ошибка. Что мы оба увлеклись, что виноват курорт, жара и подводный ресторан. Спишешь на атмосферу. — Он провел рукой по лицу, и я увидела, как дрожат его пальцы. — А я не хочу быть ошибкой.

Последние четыре слова он произнес почти шепотом, и они ударили сильнее всего. Я не хочу быть ошибкой. Он стоял передо мной — человек, который бил и не промахивался, читал удары и ломал челюсти, был сильнее, быстрее и опаснее всех, кого я знала, — и он боялся. Не меня, не моего отца, не последствий. Он боялся, что утром я пожалею.

И я хотела сказать, что не пожалею. Хотела сказать, что это не вино, не жара, не ресторан. Что я хочу его с того дня, когда он мазал мне спину кремом у бассейна, а может быть, еще раньше — с того момента, когда он вынес меня из клуба на руках. Хотела сказать все это, но слова не шли, потому что горло перехватило. Вместо слов получился лишь долгий дрожащий выдох.

Артем отступил, потом развернулся и пошел к дивану. Я вошла в спальню. Закрыла стеклянную дверь. Прислонилась к ней спиной и сползла на пол.

Глава 24

Спала я урывками, проваливаясь в короткие мутные сны, в которых были его руки и губы, а просыпалась каждый раз с колотящимся сердцем и мокрой от пота шеей. Под утро забылась на час, может полтора, и очнулась от того, что солнце ударило в лицо через незадернутые шторы.

Я лежала и слушала. В гостиной было тихо. Потом из кухни донесся негромкий звук — шипение кофемашины и стук чашки о столешницу.

Он уже встал. Конечно. Он всегда вставал раньше, будто внутри него тикал механизм, не знающий ни усталости, ни бессонницы.

Я села на кровати и посмотрела на себя. Белье, голые ноги, измятая подушка, платье на полу — там, где я его бросила вчера. Вчера… Вчера были его руки на моих бедрах, губы на моей шее, и я еще помнила тихий хриплый стон мне в рот, от которого все внутри перевернулось.

Я встала, натянула шорты и майку, пригладила волосы руками — на нормальную прическу не было ни сил, ни желания — и открыла стеклянную дверь.

Артем стоял у кухонного стола. Кофемашина догревала вторую порцию. Он был в спортивных штанах и футболке, босиком, мокрые после душа волосы зачесаны назад, и… он не повернулся, когда я вышла, хотя наверняка слышал — потому что он слышал все.

Я подошла к столу и взяла свою чашку. Он взял свою. Мы стояли рядом, в полуметре друг от друга, пили кофе молча и смотрели мимо друг друга. Куда угодно, потому что посмотреть в глаза означало вернуться туда — к дверному косяку, к его рукам под моим платьем, — и ни один из нас не знал, что с этим делать.

Тишина стояла такая, что я слышала, как тикают часы на стене и гудит кондиционер.

Я взяла чашку и пошла к панорамному окну. Город внизу просыпался, улицы наполнялись машинами, солнце лежало на крышах небоскребов плоскими золотыми пятнами. Обычное утро. Ничего не изменилось снаружи — и все изменилось внутри.

Артем подошел и встал рядом. Его плечо в сантиметре от моего, и эти несколько миллиметров воздуха между нами казались раскаленным проводом.

— Мы можем не обсуждать вчерашнее, — сказала я окну.

— Можем.

Его голос был ровным, как и всегда.

— Или можем обсудить, — продолжила я от злости на это спокойствие.

— Что ты хочешь обсудить?

Я повернулась к нему. Он смотрел на город, и его профиль на фоне утреннего света был четким и резким, но я видела напряжение в его челюсти, в том, как сжаты его губы.

— Что это не было ошибкой.

Он замер. Чашка в его руке остановилась на полпути ко рту.

Я стояла перед ним, босая, в мятой майке и шортах, с кругами под глазами от бессонной ночи, без косметики, без брони, и говорила ему то, что он боялся не услышать.

— Это не было вино. Не была атмосфера. Не был подводный ресторан. Я хочу, чтобы ты это знал.

Он опустил чашку на подоконник, и повернулся ко мне. Смотрел несколько секунд, будто искал в моем лице что-то — ложь,