Хан Магаданский - Константин Константинович Костин

- А…кх… вы уже уст… кха… ли? – кажется, кровь изо рта потекла вниз, склеивая бороду, - Я тхак целый день… кха… могу…

- Зачем ты ехал в Москву?

- Пирож… кха… ков… купитьх… Соскхучил… ся по москхо… вским…

- Егор!

Эть!

- Зачем ты ехал в Москву?

- За пиро… кха… ми…

Моя рожа в настоящий момент, судя по ощущениям, выглядит именно как рожа. На лицо она точно не похожа. Она распухла, если верть тем же ощущениям, до размера баскетбольного мяча и пульсирует болью, которая почему-то кочует от синяка к ушибу и от ушиба к синяку.

Эть!

О, что-то новенькое. Это меня сапогом почествовали, сам Волков не погнушался свои сафьяновые сапожки приложить. Прямо в ребро угодил… волчара… в то самое, которое уже не один раз ковыряли ножичками Петька с Федькой. Я не только лицом, я уже всем телом похож на кусок хорошо отбитого окровавленного мяса. И то, что я до сих пор еще держусь и имею силы шутить – это не моя заслуга. Я же говорил – дилетанты. Попадись я, к примеру, кому-то из приказных палачей, Никодиму-Железнику или Зосиме-Прутику – выглядел бы гораздо лучше, но уже готов был бы признаться во всем и взять на себя хоть ограбление Лувра, хоть убийство Кеннеди.

Дилетанты…

- Ты же знаешь, что живым мы тебя не выпустим! – прорычал Волков. Причем натурально – прорычал, хотя оборотнем вроде как и не был.

Эть!

Надо же – от очередного удара открылся правый глаз. Он, оказывается, просто кровью из рассеченной брови залеплен был. Сейчас отлепился.

Ух ты…

Волков ОБРАЩАЛСЯ.

Бугрились мышцы, трещала одежда, рост, и без того немалый, боярский, увеличивался далеко за два метра, глаза загорались желтым светом, лицо вытягивалось клыкастой мордой.

Правда, на этом «обращение» застопорилось. Волков явно не собирался ни в кого превращаться и с трудом, но становился обратно нормальным. Ну, насколько он вообще нормален…

- С кхем… поведе… кха… шься…?

- Откат это, от Волчьего Слова, - буркнул он, снова без всякого перехода меняя настроение от яростного до спокойного, - В любой неожиданный момент начаться может.

Что за Волчье Слово и на кой блин оно ему было нужно – Волков не пояснил, а мне не особо-то и интересно было. У меня вообще сложилось твердое впечатление, что живым я отсюда уже не выйду. А если и выйду – то только для того, чтобы оказаться в пыточном подвале с более умелым специалистами. Откуда не выйду уже с гарантией. Эта мысль, о том, что жить мне осталось совсем немножечко, как ни странно, и придает мне силы сопротивляться. Если все равно умирать – то зачем перед смертью помогать своему убийце? А вторая причина – они узнают, с кем я ехал и тогда моим попутчикам придет конец. Ржевскому, царевичу, Оке, Насте, Филину…

Аглашеньке…

Пусть они живут. Может, вспомнят добрым словом одного невезучего боярина…

Первый час у меня горела яростная надежда, что они смогут меня найти, выручат, спасут. Но потом пришло печальное осознание, что – нет. Как они смогут найти, куда меня утащили? Разве что по запаху, но Федька с Петькой успели мне похвалиться, что, зная, что в моем караване есть оборотни, все, кто участвовал в засаде, нацепили амулеты, которые напрочь лишают запаха. А потом всех моих оборотней, которых можно было бы использовать в качестве ищейки, перебили. Не всех, правда, Ока-то осталась, но толку, если запах не оставлен. Можно надеяться на умение моих стрельцов идти по следу, по мельчайших отметкам замечая, куда двинулась дичь. Да только, боюсь, оборотни в этой науке тоже не дилетанты и следы замели качественно. Последней ниточкой надежды была Голос, до которой я мог бы дотянуться и попросить ее перебить всех этих тварей вокруг меня. А толку? Я не смогу объяснить ей, где я, а даже если бы и смог – она-то никому не расскажет, ее никто, кроме меня не слышит. Остаться привязанным посреди помещения с кучей трупов без надежды выбраться? Я как-то никогда не мечтал стать персонажем фильма «Пила».

Эть.

Ну, это совсем уже вяло, чисто так, для проформы.

- Вытаскивайте его! В Москву отвезем!

2

Меня, к сожалению, не стали развязывать, для того, чтобы вытащить. Так, со стулом, перевязанным этой проклятой неразрыв-веревкой, и потащили. Еще и рот заткнули тряпкой, слава богу, хоть чистой, а не портянкой или онучей какой-нибудь. Как-то не хотелось бы, чтобы последним моим ощущением на этом свете был вкус ношеной портянки, знаете ли.

А на дворе – уже давно утро, а то и белый день. Солнышко светит, согревая лучами мою избитую рожицу, голубеет небо, аж глазам больно – глазу – шуршат под легким теплым ветерком сосны, пахнет разогретой смолой и хвоей.

Да, вот это – то, что я хотел бы запомнить перед смертью. То, как хорошо жить.

А потом грянул залп. И я упал.

3

Да не в меня стреляли! Меня ж не на расстрел повели!

Это, как я узнал потом, мои стрельцы засели вокруг лесного терема, в котором, как я тоже потом узнал, меня держали. Засели, дождались, пока я появлюсь – и вдарили из всех стволов. Так, что последние оборотни Волкова падали на землю с пробитыми головами, телами, кому куда угодило. Ну а так как меня в этот момент несли – то и я, соответственно, упал.

А, кстати, я ж забыл уточнить: откуда стрельцы вообще взялись.

Я, как выяснилось, недооценил Оку. И переоценил интеллект оборотней. Они, конечно, все как один нацепили антизапаховые амулеты, так что выследить их было невозможно. Но один запах таки остался. Догадываетесь, чей? Мой, конечно. А волкодевочка обладала редким для оборотня верхним чутьем, то есть могла пройти по запаху, который не на земле, траве и иных твердых носителях оставлен, а висит в воздухе, в облачном хранилище, так сказать. Понятное дело, такой запах недолго остается, быстро развеивается, ну так и мои ребята бросились за мной, как только выстрелы услышали. У нас-то из огнестрела – только мои пистолеты, а стреляют явно из мушкетов. Ну а так как по лесу в темноте провести может только ищейка по запаху – Ока сама вызвалась. Небольшой отряд спасателей, добрался до полянки-ловушки, обнаружил там два тела…

- Почему… два…? – прошептал я, - Три же…

Оказалось, что все же два: один из