Разлад - Эмиль Мишель Чоран

Человека не исправит ничто. Честолюбец остается собой до последнего вздоха и будет гнаться за удачей и славой, даже если мир у него на глазах разлетается на куски.

И вот я один. Что может быть лучше? Острее радости нет. Впрочем, есть: радость слышать, как благодаря тишине мое одиночество растет.

По шумерской мифологии, потопом боги наказали человека за то, что от него много шума. Хотел бы я видеть, что они с ним сделают за нынешний гвалт!

Я столько нянчился с мыслью о смерти, что любые слова о том, как я к ней отношусь, звучали бы приблизительно. Могу сказать одно: я не в силах без нее обходиться, без нее мне будет нечего пережевывать…

Неуверенность, всегдашняя причина неудач в практической жизни, – прямой, иначе говоря, единственный источник какого бы то ни было внутреннего богатства.

Человек – бывшее животное, но все-таки животное, и хуже, и лучше животного. Сверхчеловек, будь он возможен, стал бы хуже и лучше человека. В любом случае он окажется незваным гостем, который доставляет больше всего хлопот и приход которого никогда не предугадаешь.

Какое безумие привязываться к людям и вещам, это еще безумнее, чем верить, что сможешь потом от них отвязаться. Желать отречения любой ценой и всегда оставаться лишь кандидатом в отрекшиеся!

Словесный шик метафизики – если вообще снисходить до ее услуг – единственное, что придает ей какую-то видимость смысла.

А посмотришь без причуд и прикрас – полное ничтожество.

Смерть – самое несомненное, что до сей поры выдумала жизнь.

Ключевой момент исторической драмы вне нашей досягаемости. Мы всего лишь его глашатаи, те самые трубы Страшного суда, судьи на котором не будет.

Время, соучастник губителей, плевать хотело на мораль. Кого теперь возмущает Навуходоносор?

Чтобы страну ценили, нужна добротная серединка. Так называемая цивилизация, или попросту общество, значит именно это – отменное качество посредственностей, из которых состоит.

Торквемада всегда оставался искренним, а значит, негибким, бесчеловечным. Другое дело – развращенные Папы: эти бывали милосердными, как все, кого можно купить.

Древние законы запрещали евреям предсказывать будущее. Дальновидный запрет. Представь они себе, что их ждет, нашли бы они в себе силы выдержать, остаться собой, противостоять всем превратностям такой судьбы?

«Сила распространяется не снизу вверх, а сверху вниз», – говорит один герметический трактат.

Может быть. Но это никак не распространяется на ход истории, где один закон – подъем почвенных вод.

Нет такой системы идей, нет такой программы действий, среди приверженцев которой значился бы Эпикур, враг любых перетрясок, любых посулов, хвастовства любым куцым шажком вперед. Вот кого никогда не цитировали на баррикадах. Его позиция – самоуглубление, и если он хотел переделать человека, то лишь в одном: отговорить его гнаться за здешним.

Самый неуступчивый противник ревностных, убежденный враг Лучшего и Худшего.

Китайская пословица: «Стоит одной собаке залаять на шорох, и десять тысяч собак превратят его в гром».

Для эпиграфа к любому рассуждению об идеологиях.

Присутствовать при конце той или иной веры – случай исключительный. Что рядом с этим падение государств и цивилизаций! Зрелище заката богов и связанных с ними тысячелетних аномалий вызывает подъем, который мало каким поколениям на протяжении столетий посчастливилось испытать или хотя бы вообразить.

У каждого нашего поступка есть причины, и все-таки мы не автоматы. Мы до той или иной степени свободны в рамках, заданных… изъянами предопределения. Раздоры с другими и с собой приоткрывают в нашем застенке некую брешь, так что существуют, конечно же, разные степени свободы, как существуют ведь и разные стадии разложения.

Ценить жизнь выше, чем она того заслуживает, – ошибка, характерная для любого слабеющего режима. Именно поэтому никто не хочет жертвовать жизнью, его защищая, и он рушится от первого же толчка. В еще большей мере это относится к целым народам. Как только они начинают почитать жизнь как нечто сакральное, она их покидает, отворачивается от них.

Свобода – это самоопустошение, свобода истощает, тогда как гнет заставляет копить силы, не дает расплескивать энергию, как это делает свободный человек, которому свойственно расточаться, раздавать лучшее. Вот почему рабы рано или поздно кладут конец свободе. Хозяева же себе на беду изливаются, тратят собственную суть, жаждут высказаться: неумеренная трата своих дарований, любых своих преимуществ доводит их до состояния теней. Рано или поздно свобода их пожирает.

Под крепостным ярмом этот народ возводил храмы; освободившись, он громоздит одни ужасы.

Человек – это недопустимо.

Избегать очковтирателей, никому и ни по какому поводу не говорить да.

Любая утопия, становясь реальностью, напоминает похабный сон.

Вынести можно только одну религию или одну идеологию – чисто внешнюю. К несчастью, история на них скупа.

Изготовляя человека, Прометей размачивал глину не водой, а слезами.

…И древних еще называют безмятежными – слово, ничего не говорящее ни в какую эпоху.

Чувствуя страсть к делам заведомо гиблым, приходишь к выводу, что других просто не бывает, и не такая уж это беспочвенная мысль.

«Жизнь безумца безрадостна, она полна тревог и целиком устремлена в будущее». Эти слова Сенеки, процитированные у Монтеня, – хорошая иллюстрация к мысли о том, что одержимость смыслом истории – источник умственного расстройства и больше ничего: следовать ли ее потоку или противостоять ему, существенной разницы нет, поскольку в обоих случаях ты не сводишь глаз с будущего, оставаясь послушной или недовольной, но все равно жертвой.

С незапамятных времен человек цепляется за ожидание конца света в надежде раз и навсегда разделаться с историей. Замечательно то, что эти мечты возникают у него очень рано, уже на первых шагах, когда происходящее вряд ли могло его до такой степени опечалить. Закрадывается мысль, что страх перед тем, что его ожидает, перед тем, что ему уготовили века, был до того живым, до того острым, что превратился в уверенность, в галлюцинацию, в надежду…

«У меня предчувствие, что все кончится плохо» – эти слова, оброненные Наполеоном на острове Святой Елены, имеет право произнести каждый: они как нельзя лучше подходят ко всему безумному человеческому предприятию, объясняя его путаницу, половинчатость, смутность и трагизм, сбивчивый ход и устремленность к последнему действию, царству ничтожеств и марионеток.

Новалис: «От нас одних зависит подчинить мир нашей воле».

Вот полная противоположность тому, что думают и чувствуют в конце жизни, а в еще большей