Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

поэтической деятельности, в «Кавказском пленнике», и не только отметил, но уже задумался над этим явлением, как над какою-то общественно-психологическою болезнью. В том же 1821 году, к которому относится «Кавказский пленник», поэт писал В. П. Горчакову: «Я в нем (в «Кавказском пленнике») хотел изобразить равнодушие к жизни и к ее наслаждениям, эту преждевременную старость души, которые сделались отличительными чертами молодежи XIX века»14. В юношеской романтической поэме эта задача была выполнена далеко не удовлетворительно[42]. Вскоре в реальном романе Пушкин дал ей иную, лучшую постановку и создал бессмертный тип преждевременно состарившегося душою «умного и вовсе не отсталого» русского человека, который именно по причине этой «душевной старости» и является неудачником, потерявшим и смысл и вкус жизни.

Перед нами — психологическое явление, довольно сложное и своеобразное. Присмотримся к нему ближе.

Оно ограничено (в той форме, в какой представляет его тип Онегина) известными пределами времени и класса. «Преждевременная старость души», о которой говорит Пушкин, обнаруживалась в 10-х и 20-х годах XIX века в молодом поколении высшего общества — дворянства. Пресыщение праздною и распутною жизнью, о чем мы упомянули выше, было лишь одним из ближайших условий «преждевременной старости души», и весьма вероятно, что последняя имела бы место и без этого условия; дело не в этих «ошибках молодости», и вопрос, нас занимающий, относится не к области нравов, а к психологии класса и гласит так: как велики были душевные силы, умственные и моральные, в том классе, который самою историею был поставлен тогда лицом к лицу с задачами европейского просвещения и с вопросами, подымавшимися самою русскою жизнью?

На этот вопрос можно без большой погрешности ответить анализом типа Онегина. Ибо в этом типе и суммированы имевшиеся тогда в наличности в высшем «сословии» душевные силы. Правда, были деятели во всех отношениях гораздо выше Онегина, но, во-первых, они составляли меньшинство, а во-вторых, умственный и нравственный «капитал», представляемый ими, был по обстоятельствам издержан прежде, чем мог принести положительную прибыль — в размере, соответственном его величине. Говоря так, мы имеем в виду главным образом декабристов, которых деятельность продолжалась всего каких-нибудь восемь лет (от основания «Союза спасения» в феврале 1817 г. и до катастрофы 14 декабря 1825 г.). Вообще для суждения об умственном и нравственном содержании общества нужно брать средних людей, тех самых, которые обыкновенно и воплощаются в художественных типах.

Александр Бестужев (в выше цитированной статье) жалуется на то, что «мы слишком бесстрастны и слишком ленивы», и говорит, что, правда, «мы начинаем чувствовать и мыслить, но — ощупью». Эта фраза не отнесена у него к Онегину, но эти «мы», о которых он говорит, и были обобщены Пушкиным в типичном образе Онегина.

«Бесстрастный и ленивый», то есть не обладающий тою энергиею мысли и чувства, какая необходима человеку для осуществления его общественной стоимости, Онегин, начал «мыслить и чувствовать — ощупью», не изведал того душевного подъема, о котором вспоминает в своих «Записках» один из замечательнейших деятелей эпохи, близкий друг Пушкина, Ив. Ив. Пущин, когда он сблизился с «мыслящим кругом», где велись «постоянные беседы о предметах общественных». Перед ним открылась «высокая цель жизни». «Я как будто вдруг получил, — рассказывает он, — особенное значение в собственных глазах, стал внимательнее смотреть на жизнь, во всех проявлениях буйной молодости наблюдал за собой, как за частицей, хотя ничего не значащей, но входящей в состав того целого, которое рано или поздно должно было иметь благотворное свое действие»[43] 15. В этих словах выражено то оздоровляющее действие на психику человека, какое всегда оказывает осуществление общественной стоимости; человек чувствует и сознает, что он уже не нуль, а единица, органически связанная с целым, с ближайшим кругом мыслящих людей, а через этот круг — и с тем огромным целым, которое называется отечеством. Вот именно такой связи и не было у Онегина, хотя он, человек «умный и не отсталый», легко мог бы иметь ее. Во избежание недоразумений, поясню, что я имею здесь в виду чисто психологическую сторону дела, и с этою целью приведу еще одно свидетельство современника. «Было бы большой ошибкой предполагать, что в этих тайных собраниях[44] занимались только заговорами: здесь вовсе ими не занимались… Начинали обыкновенно тем, что жаловались на бессилие общества предпринимать что-нибудь серьезное. Потом разговор переходил на политику вообще, на положение России, на неустройства, ее отягощавшие, на злоупотребления, которые ее истощали, на ее будущее… Здесь обсуждались европейские события и с радостью приветствовались успехи цивилизованных стран на пути к свободе. Если я когда-нибудь жил жизнью существ, сознающих свое назначение и желающих его исполнить, то это в особенности было в эти редкие минуты беседы с людьми, которых я видел одушевленными разумным и бескорыстным энтузиазмом к счастию им подобных». Это свидетельство принадлежит Н. И. Тургеневу, одному из самых выдающихся деятелей эпохи[45].

Без всякого сомнения, в таких кругах мыслящих людей было немало Онегиных, беда которых состояла в том, что они не умели найти себе подходящего дела — по силам и способностям, и, не обладая достаточною душевною энергиею, не были (говоря словами Н. И. Тургенева) «одушевлены разумным и бескорыстным энтузиазмом к счастию им подобных».

Неумение Онегина живо заинтересоваться делом, которое, казалось бы, могло дать хотя некоторое удовлетворение, очерчено в романе с достаточною рельефностью, в особенности в том месте, где описывается его жизнь в деревне:

Два дня ему казались новы

Уединенные поля — и т. д.

Но —

На третий — роща, холм и поле…

Его не занимали боле;

Потом уж наводили сон;

Потом увидел ясно он,

Что и в деревне скука та же…

Однако же, если где-либо в то время, то именно в деревне и предстояло мыслящим и деятельным людям живое и благое дело — по крестьянскому вопросу. Надо отдать справедливость Онегину: он не обошел этого вопроса:

В своей глуши мудрец пустынный,

Ярем он барщины старинной

Оброком легким заменил,

И раб судьбу благословил…

Это было не очень много, но все-таки было добрым и идейным делом. При этом надо иметь в виду, что дальше того, что сделал для своих крестьян Онегин, шли тогда весьма немногие. Известно, что самое больное место тогдашней России, крепостное право, занимало в мыслях и стремлениях передовых людей 20-х годов непропорционально малое место[46]. Далеко не все понимали, что, пока существует крепостное право, нельзя сделать ни