Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

одного шага вперед в развитии русской гражданственности. А из тех, которые это понимали, лишь немногие доработались до простой мысли, что освобождение крестьян должно непременно сопровождаться обеспечением их достаточным наделом. Даже такой выдающийся ум и такой специалист в вопросах экономических и общественных, как Н. И. Тургенев, предлагал безземельное освобождение (позже он стоял за надел, но — почти нищенский)[47]. Якушкин в своих «Записках» наивно рассказывает, как он хотел отпустить своих крестьян на волю, только без земли, и как его удивило нежелание последних получить свободу при таких условиях. «Ну, так, батюшка, оставайся все по-старому: мы — ваши, а земля — наша», — говорили они ему, и он никак не мог взять этого в толк[48] 16.

Итак, Онегин в своих отношениях к крестьянам не уступал многим передовым людям эпохи и подлежит упреку не в том, что сделал мало, а скорее в том, что это малое он сделал как-то по-барски, больше для «очистки совести», и не сумел заинтересоваться крестьянским вопросом как насущным и очередным вопросом времени. Впрочем, и этот упрек относится не столько к нему лично, сколько ко всем «Онегиным» того времени, а также и ко многим другим, стоявшим выше «онегинского» уровня.

Не находя себе дела по душе, не обладая тем даром «энтузиазма», который дал бы ему возможность найти некоторое душевное удовлетворение в кругах мыслящих людей, наконец — не умея даже устроить свое личное счастие, Онегин скоро почувствовал себя «лишним человеком». Недуг «русской хандры» оказался неизлечимым. «Общественная стоимость» этого скитальца оставалась неосуществленною, и не было надежды на возможность ее осуществления.

Тоска душевного одиночества преследует Онегина всюду. На Кавказских «группах» он предается таким размышлениям:

Зачем я пулей в грудь не ранен?

Зачем не хилый я старик,

Как этот бледный откупщик?

Зачем, как тульский заседатель,

Я не лежу в параличе?

Зачем не чувствую в плече

Хоть ревматизма? — Ах, создатель,

Я молод, жизнь во мне крепка;

Чего мне ждать? Тоска, тоска…

Убегая от тоски, он ищет не столько новых впечатлений, которые все приелись, сколько хоть какой-нибудь пищи уму, и порою поддается иллюзии — найти эту пищу в усвоении известных идей или идеалов. Намек на это сделан в черновых набросках путешествия Онегина, где между прочим говорится о том, как он чуть было не сделался (от скуки!) «патриотом» и «националистом»:

Наскуча… Мельмотом

Иль маской щеголять иной,

П_р_о_с_н_у_л_с_я р_а_з о_н п_а_т_р_и_о_т_о_м

В Hôtel de Londres, что на Морской,

Россия!.. Русь!.. м_г_н_о_в_е_н_н_о

Е_м_у п_о_н_р_а_в_и_л_а_с_ь о_т_м_е_н_н_о,

И решено — уж он влюблен!

Россией только бредит он!

У_ж о_н Е_в_р_о_п_у н_е_н_а_в_и_д_и_т

С ее логической (душой),

С ее разумной суетой…

Иронический тон этого наброска показывает, как непрочно и несерьезно было это патриотическое настроение Онегина. Он мог, ни с того ни с сего, вдруг «взять» да и сделаться «патриотом» и возненавидеть Европу, как мог, напротив, еще более пристраститься к Европе и в один прекрасный день перейти в католицизм и даже стать иезуитом, как это сделал позже профессор московского университета Печерин. Примеры быстрой, немотивированной перемены воззрений тогда бывали именно в том кругу, к которому принадлежал Онегин. Они свидетельствовали об инстинктивном стремлении найти хоть какую-нибудь пищу праздному уму и хоть какое-нибудь упражнение вялому чувству. Известные идеи и даже миросозерцания усваивались — от скуки, от душевной праздности. Это явление типично для той эпохи и того класса, к которому принадлежал Онегин. К концу 30-х годов оно исчезло, и слагавшиеся тогда воззрения (западническое и славянофильское) вырабатывались сравнительно медленно, в глубоком раздумье, в серьезных занятиях, в горячих спорах, и не Онегиными, а умами и натурами иного склада и закала, для которых Онегин уже не был типичен, хотя потом эти деятели («люди 40-х годов») и оказались в положении, напоминавшем положение Онегина. Поскольку они чувствовали себя «лишними», постольку и Онегин, «человек лишний» по преимуществу, является их ближайшим «родичем», их прямым предшественником.

4

Появление «лишних людей» в стране, которой так нужны неглупые, образованные и порядочные люди, может показаться на первый взгляд странным, даже загадочным, И первое, что готово прийти в голову наблюдателю, это — свалить всю вину на внешние препятствия, на неблагоприятные условия, тормозившие как общественную деятельность, так и личную инициативу. Эти неблагоприятные условия, особливо в то глухое, дореформенное время, имели, конечно, большое значение. Но беда в том, что, хорошо объясняя Чацких, они плохо объясняют Онегиных, «лишних людей». Все, что могут дать они для истолкования этих последних, сводится к указанию на то расслабляющее и угнетающее действие, какое тяжелая атмосфера реакции оказывает на плохо организованную, неустойчивую психику «лишнего человека». Эта атмосфера делает его еще более лишним, но она не создает его.

«Лишнего человека» создает совместное действие двух факторов, которые могут быть налицо где угодно и при весьма различных условиях общественной жизни. Один — это плохая психическая организация человека, наследственная или благоприобретенная, выражающаяся в недостатке душевной энергии, в вялости чувства и мысли, в неспособности к упорному и правильному труду, в отсутствии инициативы. Это мы и видим в Онегине. Второй фактор — это умственный, идейный и моральный разлад между личностью и средой. И это мы находим в Онегине, который от своих отстал, а к другому кругу, к широкой среде, темной и патриархально-невежественной, пристать, разумеется, не мог. Вспомним его жизнь в деревенской глуши, где только в спорах с юным Ленским он и мог отвести душу. Онегины в тогдашнем обществе, как провинциальном, так и столичном, были, по-видимому, более одинокими и «чужими», чем позже — Печорины и еще позже — Рудины.

Иногда бывало достаточно одного из указанных факторов для того, чтобы человек стал «лишним». Но для создания в жизни целого типа «лишних людей», очевидно, необходимо совместное действие обоих. Человек с плохою психическою организацией), вяло чувствующий, лишенный инициативы и энергии мысли, тем не менее не окажется лишним, если у него нет разлада со средою, по крайней мере — ближайшею: в ней он найдет опору, нравственную и иную поддержку. С другой стороны, человек, обладающий большою душевною энергией, найдет возможность жить осмысленною жизнью даже при полном разладе с окружающею средою. Он, конечно, будет чувствовать тяготу одиночества, но, делая свое дело и находя в нем известное удовлетворение, он не признает себя лишним или же сумеет отыскать себе другую, более подходящую среду.