Хранители чудес - Элиот Стайн

и Аризапана, уже едва хрипя, призвал оставшиеся силы команды подтянуть четыре троса, чтобы они образовали ровную дорожку. Когда поручни и основание были установлены, мастеру моста и его ученику оставалось только встать над ущельем. Кальо Тапиа первым шагнул в пустоту. Он осторожно опустился по четырем тросам на дальнем берегу реки и начал привязывать веревки от поручней к несущим тросам, сплетая ограду со своей стороны моста. Затем настала очередь Аризапаны: среди моря рабочих в сомбреро я заметил человека в желто-красном чульо. Он медленно сошел со скалы, встал на тросы, а затем быстро оглянулся на берег. Но это был не Викториано, а его сын Юрий.

За несколько дней до этого Викториано сказал мне, что, как и его отец, он благословит на этот труд Юрия или Видала, только когда они проявят себя. Сейчас выпал шанс Юрию. Пока Кальо Тапиа связывал, балансировал и медленно двигался вперед с плавностью канатоходца, Юрий изо всех сил пытался дотянуться до канатов над головой, замирая каждый раз, когда тросы под ним ходили ходуном. Через некоторое время несколько торнильерос оглянулись на Аризапану, который спокойно наблюдал за происходящим, стоя у опоры. Затем мастер моста надел чульо, перекинул через каждое плечо по золотому мотку веревки и подошел к краю обрыва. Не говоря ни слова, он решил, что с его сына хватит. Время Юрия наверняка еще придет, но не в этом году.

Наблюдать, как кто-то делает то, чего не умеет почти никто в мире, — это поистине уникальный опыт. Это как подсмотреть тайну. В одной из наших первых бесед я спросил Аризапану, что происходит в его голове, когда он стоит там, на высоте семи этажей над Апуримаком. Глубоко вздохнув, он ответил:

— Я полностью сосредоточен, абсолютно спокоен. Я не думаю ни о своем отце, ни о предках, ни о реке. Мой долг — сделать идеальный мост.

Наблюдая за его работой, я понял, что он имел в виду. Здесь нет места импровизации или сентиментальности; это древний танец, который руки мастера повторяют раз за разом, пока он не становится второй натурой: дотянуться, связать, согнуть, передать, закрепить, повторить. Эта хореография дана ему от рождения, она — его идентичность, но она не принадлежит ему. Как и все чакакамайоки до него, Викториано следует за своим призванием — служить обществу. Когда ты — одна травинка, связанная с тысячами других, ты никогда не бываешь по-настоящему одинок. Возможно, именно поэтому одинокий мастер моста продолжает работу.

За десять минут двое мужчин продвинулись, сплетая траву, на метр вперед, и через каждые несколько шагов Аризапана и Кальо Тапиа прикрепляли к основанию моста деревянную поперечную балку. Чем дальше они удалялись от края каменной опоры, тем сильнее раскачивался мост. Никто не осмеливался разговаривать, и тишину нарушал только шум бегущей внизу реки. Каждое движение Аризапаны и Кальо Тапиа заставляло тросы вибрировать и ощущалось человеком на противоположной стороне вдвое сильнее. Когда по каньону пронесся ветер, заставив тросы качнуться взад-вперед, мастер и его помощник даже выронили свои веревки и попытались вместе восстановить равновесие. И только я начал отворачиваться, опасаясь увидеть худший из исходов, Аризапана повернулся к соседнему утесу, откуда я наблюдал за происходящим вместе с другими жителями деревни, закрыл глаза и улыбнулся. Он живет ради этого.

Через два часа после начала работы их ноги уже почти соприкасались в центре моста. Прежде чем солнце скрылось за горами, оно отбросило тени Аризапаны и Кальо Тапиа на стену каньона — два силуэта, медленно сближающиеся в танце под колеблющимися струнами, как марионетки в человеческий рост. Когда Аризапана закрепил последнюю поперечину, Кальо Тапиа помог ему подняться на ноги. Мастер моста выпрямился, поднял глаза к небу и закричал: «Hailli Huinchiri! Hailli Quehue!» («Да здравствует Уинчири! Да здравствует Кеуэ!»), а толпа притихших зрителей, выстроившихся по обе стороны каньона, вторила ему. Вскоре мужчины из Чокайуа расстелили на мосту настил из веток, перевязанных полосками воловьей кожи, чтобы на канатах не скользили ни ноги, ни копыта. На этом строительство Кэсуачака было завершено. Женщины спустились с грунтовой дороги, чтобы найти внизу своих мужчин, а рабочие вместе со своими семьями пошли на другой берег по новому мосту.

Вскоре на ночном небе высыпали звезды, и среди веселой толпы я заметил Викториано, который молча стоял в стороне рядом с Юрием. Его руки были изранены. Он сказал, что после двух часов балансирования на плетеных тросах едва способен переставлять ноги. Я не мог не задаться вопросом, сколько еще лет осталось в запасе у мастера моста, и вдруг осознал, насколько я потрясен его самопожертвованием. То, как он и Кальо Тапиа рискуют жизнью, чтобы продолжить традицию, соединяющую века, империи и сообщества, оказалось одним из самых потрясающих зрелищ за всю мою жизнь, и я сказал ему об этом. В ответ на мое признание он опустил глаза, улыбнулся несколько смущенно, а затем снова поднял взгляд и стал искать кого-то в темноте. За несколько дней до этого он сказал, что надеялся на возвращение в Уинчири старшего сына, Видала, к ремонту моста, и когда он осматривал толпу, я увидел в его глазах нотки грусти. Когда Викториано снова посмотрел на меня, я спросил Юрия, что он чувствует, наблюдая, как его отец плетет Кэсуачака. Юрий обнял Викториано и ответил:

— Я люблю своего отца. Я могу только надеяться, что когда-нибудь стану таким же человеком и таким же чакакамайоком, как он.

Я никогда раньше не видел, чтобы мастер моста бурно проявлял эмоции, но тут его лицо вспыхнуло. Возможно, призвание Аризапаны — служить обществу, но я знал, что самое важное в его жизни — это сыновья и мост, за которым он ухаживает, как за еще одним сыном. В тот вечер я был последним, кто прошел по Кэсуачака. Когда я сошел с каменной опоры, было так темно, что я не видел Апуримака; я только слышал его — невидимый призрак, несущийся, как ветер, где-то подо мной. Я ухватился обеими руками за толстые перила и ступил на неровную, выложенную ветками опору, ориентируясь на сияние луны, которая направляла каждый мой осторожный шаг. По правде говоря, было невыносимо жутко. Мост не только раскачивался взад-вперед от ветра, но и с каждым шагом сперва прогибался вниз, а затем снова вздымался вверх, как волна. Будто пытаешься идти по канату, проложенному по водяной кровати. Единственное, что не давало мне повернуть назад, — это осознание, что Аризапана и его предки-инки уже сотни лет надежно соединяют землю и небо.

Каждый год на следующий день после завершения строительства моста тысячи людей со всего плато собираются на склоне Уинчири, чтобы потанцевать, пообщаться и отпраздновать обновление Кэсуачака и самой жизни. Когда я тем вечером медленно переходил по мосту с одной стороны на другую, я знал, что, скорее всего, никогда больше не увижу Аризапану. У каждого начала в Андах есть конец, у каждой силы — противостоящая сила. Человек, который объединяет эти сообщества, живет в полном одиночестве. Без него не обходится ни один праздник, но он больше не может выносить вечеринки. На следующий день звучали речи и тосты, шла вечеринка, но я так и не нашел среди этого веселья мастера моста. Мне хочется думать, что он вернулся в свой саманный дом, смеялся с Юрием, ждал Видала и надеялся, что его шрамы заживут и он сможет сплести Кэсуачака и в следующем году.

4

Самая редкая паста в мире

Мы — испанцы, африканцы, финикийцы, карфагеняне, римляне, арабы, пизанцы, византийцы, пьемонтцы… Мы — древняя земля долгого молчания, широких чистых горизонтов, темных растений, гор, выжженных солнцем и местью. Мы — сардинцы.

Грация Деледда, «Мы — сардинцы»

Каменистая тропинка открывалась с каждым новым шагом. Бурая земля сливалась с ночной тьмой там, куда не доставал свет наших фонариков, и эта тьма поглощала нас целиком, как будто стараясь удержать на месте. В четыре часа утра было довольно прохладно. Шел пятый час, как мы вышли из беленой церкви в городке на вершине горы — 400 паломников, тихо дрейфующих в темноте в поисках света. Но через 15 километров мы не прошли и половины пути, зато почти перестали различать темноту и свет, землю и небо, а заодно и понимать, где находимся, — только тени, тишина и неотвратимое ощущение окружающей нас Сардинии.

Мутные силуэты ободранных пробковых деревьев и разросшихся колючих груш выстроились вдоль пастушьей тропы. Скрученный можжевельник, терзаемый вековыми мистралями, торчал из-под гранитных валунов. В воздухе витало дыхание дикого фенхеля и мирта, растущего из средиземноморского маквиса