Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

говорит он, захлебываясь воздухом от удовольствия: – я как приду домой теперича, сейчас и расскажу маме, куда мы с тобой ходили. Больно славно паруса-то!.. Эх, какие!.. так и идут по воде-то бегом! – я и Ване нашему расскажу, где я был с тобой – высоко! – а? – рассказать?..

– Ну, мне что? Расскажи.

– Расскажу и Ваньке-курносику… Тятя! а что это бабушка Сидориха все говорит вон сказку об Иванушке-дурачке? разве Ваня-то дурачок у нас? а?.. тятя?..

– Нету, братец, когда дурачок? он только кажется дурачком, потому что мало понимает; а то когда дурачок? ведь и ты был этаким же…

– Да что же это, тятя, Сидориха-то сказывает: Иванушка, говорит, дурачок сивку-бурку поймал; и Ионовна тоже рассказывает все об Иванушке?..

– Да ведь это, братец, не об нашем, – это только так сказка сказывается – из сказки слова не выкинешь: там это ведь о другом Иванушке-дурачке; тот мужик был сиволапик.

– А! ну, я так и думал, что другой, а не наш… Наш умненький будет, а не дурачок. – Тятя! я вчера Ване-то нашему подставлял галченка-то голоногого – шустрого-то, что ты все французом-то зовешь; а он его и гладит… Ваня-то взял да и погладил его…

– Ну, этого, брат, не надобно делать – рано еще. Ты погоди, дай вот сперва Ване нашему подрасти немножечко, да поправиться: француз твой мерзавец, он и глаза-то ему повыклюет; так слепым и сделает ребенка… видеть ничего не будет Ваня, – да!

– А-а!.. ну, я не стану француза подставлять к Ване. А вот что, тятя, я хочу… голубочка можно подпустить к нему приласкаться?

– Ну голубочка еще ничего: это птица тихая. Вот когда подрастете с Ваней, я вам и заведу пару голубков немецких; они и будут около вас ворковать.

– Ах! хоть бы скорее, Господи, уж вырасти!.. А вот что, тятя, еще: на Пальмерстона можно садить Ваню верхом?

– Э, нет! это стара-штука, чтобы Пальмерстошка допустил вас ездить на себе верхом, – это, брат, дудки! Ты верно забыл, как он в старые годы на тебя гавкнул? К нему совсем не нужно подходить близко: это собака злобная, – чуть что не по ней, так она опять так вас хватит, что вы и своих-то не узнаете! Да!

– Э-э!.. ну, пожалуй, я уж не стану подходить.

– Да и не советую, если хотите остаться целы.

– Ну, не будем уж…

Так незаметно дошел Вася до дому. Очаровательный Олимп исчез, но не исчезла мысль о нем; она усилила только деятельность ребенка.

Едва успел Вася дойти домой, как-то особенно торопливо сбросил сюртучишко и картуз, которые мешали ему производить задуманные дорогой работы.

Он уже давно забыл намерение срисовать город или рассказать все маме. Пока шел домой, у него явились уже десятки новых планов и желаний.

По приходе, он тотчас размежевал двор, провел прямые улицы, забил кольями заборы, наставил кирпичей, и углем и мелом разрисовал на них окна и двери, и назвал их каменными домами; наклал тут же чурок, и назвал деревянным строением; насадил кругом травы белены с дурманом, и назвал это загородными садами, и даже нагреб в уголок кучку сору, чтоб она издали представляла подгородную Паранькину деревню. И вот, на барском дворе, у хлевушка, на одной квадратной сажени, не более как через час выстроился целый губернский город Сибирь, со всеми его соборами и заборами, монастырями и пустырями, сухими бульварами и мокро-гнилыми тротуарами, по всем правилам топорной доморощенной архитектуры. Но впереди еще много было работы. Вася составил проект непременно скласть и новый свой собственный собор. А как для этого потребно было много материалов, то посмотрели бы вы, как он работал: он сам был зодчий, мастер, каменщик, плотник, водовоз, лошадь! и вероятно думая только о том, чтоб здание было на славу, безо всяких подрядов дворянских и обрезных мест казенных, с улицы, от кухни, с заднего двора, от бани, стаскал в кучу все кирпичи, камни, чурки, склянки, кости, и из всего этого принялся воздвигать громаду.

Работа кипела, за то уж и платье и обувь горели. И вот через три дня собор был совершенно окончен, и не только деревянный крест из лучинок торчал на верху, даже вместо иконостаса был установлен внутри лоскуток цветной зеленой бумаги, с прорезанными окошечками для святых. Оленька и Матюшка, Ванька-рыжий и дети Богдана Иваныча-столяра, все соседние мальчишки и даже Акулька-босоногая, в виде царицы Савской, – все приходили подивиться на великолепный храм. Все хвалили Васю, – Вася был в восторге. Сам звонил ртом в большой колокол: бумм-бумм! и трезвонил: тилим-пом! Сам возглашал мнимым басом многолетие, сам пел: «Господи помилуй» и «аминь», даже брал на себя исполнять должность дьякона и священника, и всех больше припадал к земле, всех больше ползал на локтях и на коленках, всех больше рвал брючишки и сапожишки.

Вдруг он почувствовал, как будто кто-то обжег его сзади, обернулся, – а мамынька с грозным лицом и плеткой говорит над ним:

– Я тебе запрещала, каналья, чтоб ты не пел божественного, когда играешь; я тебе, разбойнику, говорила, чтоб ты не смел даже звонить – это не твое дело; говорила я тебе, или нет?

Вася встал с удивлением и посмотрел в глаза мамыньке.

– Говорила я тебе, чтоб ты не валялся и не рвал на себе платье? давно ли я его чинила? а? Посмотри-ка на себя, на что ты стал похож, оборванец ты этакой? а?..

– Да что, я ведь ничего…

– А-а? ничего еще?.. Ну, так и я ничего…

Вася не успел мигнуть, как мамынька вздела ему на шею хвостик плетки и потащила его, как пленника, заарканенного к себе в избу, привязать к столу на сахарную бечевку, где обыкновенно тиранили Васю, то есть заставляли молчать, не плакать, не чесаться, сидеть прямо, и даже не ковырять в носу. Ужасное положение! истинно ужасное положение для Васи, свободного как ветер и изобретательного на шалости как ветреная жена перед мужем.

А за что? – Да за то: не ходи пузато, не носи двойни! – именно так. На вопрос: за что? здесь, мне кажется, только и можно ответить такой чепухой, ибо и все мы не разрешим вопроса: за что, в самом деле, был засажен на веревку мальчик? – Платье его рвалось, потому что сильно производились работы; а работы сильно производились потому, что сильно производил их дух и тревожная деятельность ребенка; а тревожную деятельность ребенка беспрестанно разжигал сам отец. В чем же виноват здесь Вася? Да какое до всего этого дело мамыньке? – мамынька запрещала Васе, чтоб он не пел божественного? – ну, и не пой; мамынька запрещала Васе, чтоб