Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

что всё происходит так, как он хочет, что ему даётся всё, на что он только укажет; или что ему ничего не удаётся, во всём отказано, что всё ужасное, чего бы он ни устрашился, в следующее же мгновение находит на него; что ему доверено многое, как никому — но больше это знание ничему не может его научить. И такое понимание весьма двусмысленно, и это знание весьма безотрадно.

В заботе, о которой шла речь, обретается внутренний человек, который жаждет понимания, свидетельства, дающего понять смысл всего для него и его собственный смысл как того, кто понимается в Боге. Ведь Бог содержит всё в Своей вечной Премудрости, и ставит человека владыкой всей твари, делая его Своим слугой; и даёт ему понять Себя, делая его Своим соработником и утверждая его во внутреннем человеке при всяком понимании, которое Он ему даёт. В этой заботе обретается внутренний человек, не пекущийся о целом мире, но пекущийся лишь о Боге и о самом себе, и о понимании, которое делает понятным ему его действительное отношение к миру, и о свидетельстве, которое утверждает его в таковом отношении. Эта забота не прекращается ни на мгновение, ведь знание, которое обретает в ней человек, не есть безразличное знание. И если он думает раз и навсегда удовлетворить требованиям этой заботы и на том с ней покончить, то внутренний человек рождается в нём мёртвым и исчезает вновь. Но если он поистине озабочен, тогда всё с Богом будет служить утверждению во внутреннем человеке; ведь Бог верен [95] и не перестаёт о Себе свидетельствовать [96]. Но Бог есть Дух [97], и потому Он может свидетельствовать лишь в духе, каковой обретается во внутреннем человеке; всякое внешнее свидетельство от Бога, если о таковом и может идти речь, может точно так же быть и обманом.

Тогда и удача помогает утвердиться во внутреннем человеке. Часто можно слышать разговоры о том, что жизнь непостоянна и обманчива, и сколь бы ни были различны желания и надежды отдельных людей, очень многие едины в том; что их прекрасные ожидания не сбываются, — хотя, конечно, они прежде всего обманулись, начав тешить себя представлением ожидаемого. И они клянут тогда мир, называя его юдолью скорбей; клянут время, говоря, что оно делает злую работу и ставит преграды, которые не приближают человека к желанной цели, но всё более удаляют от неё; клянут людей за то, что они вероломны или, по крайней мере, ленивы, вялы, самолюбивы; клянут самих себя, равно как и все прочие вещи в мире, за то, что они не таковы, каковыми казались; клянут порядок вещей на земле за то, что успех имеет всякая безвкусная дичь; что превозносятся дела, вся сила которых в болтовне; что хвалят чувство, вся сила которого в плетении словес; что участие находит лишь та нужда, что кричит о себе; тогда как достойное стремление получает лишь неблагодарность и непризнание; тихое, глубокое чувство встречает лишь непонимание; глубокая, одинокая печаль находит лишь оскорбление. И крайне редко можно слышать серьёзный голос, увещевающий всякого получить образование в школе жизни и позволить трудностям себя воспитать; услышать верную речь, которая со всей настойчивостью спрашивает: спасётся ли богатый^ пойдёт ли могущественный тесным путём, отвергнется ли себя счастливый, примет ли учёный и умный презираемую истину. Однако эту речь не замечают, продолжая жаловаться на то, что не просто в жизни человека случается быть несчастьям, но что самая жизнь его — несчастье; и для такого взгляда человеческое существование оказывается тёмной речью, которую никто не в силах понять. — Но ведь удачу понять так легко. И всё же — Иов был пожилой человек и состарился в страхе Божием, он приносил всесожжение за каждого из своих детей всякий раз, когда они шли на пир [98]. — «Но ведь удачу понять легко» — и всё же и сам удачливый не может её понять. Посмотри на него, счастливца, кому удача в радость оттого, что она во всём ему потворствует. Он не работает, однако пребывает как Соломон во славе, его жизнь — танец, его мысль опьянена грёзами желаний, и всякая мечта исполняется, его глаза получают пищу раньше, чем успеют этого пожелать, его сердце не скрывает никаких тайных желаний, его стремление не знает границ. Но если бы ты спросил его, откуда всё это приходит, он вероятно ответил бы легкомысленно: «Я и сам не знаю». Этот ответ, пожалуй, даже развлёк бы его в его легкомыслии словно вскользь брошенная шутка, но он не понимал бы и даже не чуял бы, что он на самом деле сказал, и как он осудил тем самым себя самого. Гражданское правосудие бдит над тем, чтобы всякий владел тем, что принадлежит ему по праву. Когда оно находит человека, чьё богатство и изобилие для всех удивительно, оно требует у него объяснения, откуда он всё это получил. И если он не может этого объяснить, оно начинает подозревать его в том, что он, быть может, получил это нечестным путём, что, возможно, он вор. Человеческое правосудие — лишь несовершенное подобие божественного, бдящего над всяким человеком. И когда человек на вопрос последнего, откуда у него всё, не имеет ответить ничего, кроме того, что он сам этого не знает, оно судит его, оно становится подозрением против него в том, что он обладает этим незаконно. Это подозрение — не слуга божественного правосудия, но само Правосудие: Тот, Кто обвиняет, и судит, и выносит приговор, и соблюдает душу в заточении, дабы она не убежала. Что потребно тогда удачливому? Что, если не быть утверждённым во внутреннем человеке? Но вот у него нет ни заботы, ни внутреннего человека; если что–то такое и было, оно стёрлось и сгинуло. Напротив, тот, в чьей душе в заботе обретается внутренний человек, он не радуется, когда удача во всём потворствует ему. Его охватывает тайный ужас перед силой, которая желает таким образом всё расточить, он страшится иметь с ней дело; ведь она словно бы требует взамен чего–то столь ужасного, что он едва ли в силах дать имя страху перед этим. Он принял бы с благодарностью намного более скромную долю, лишь бы только знать, от кого всё это приходит. Ведь забота в нём требует это разъяснить, требует свидетельства об этом. Даже если бы его поставили на вершину горы, откуда он мог бы обозреть все царства и государства мира [99], и ему сказали бы: это всё твоё, — он пожелал бы