Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

ведь оно, придя, не нашло его спящим [102]. И внутренний человек изо дня в день возрастал в приятности Богу. И когда однажды Господь призвал к Себе своего слугу из этого мира, тот знал путь к Нему, и оставил всё, и взял с собой лишь свидетельства, в которых обреталось его блаженство.

«Но удачу так легко понять», и всё же неудачник часто совсем не понимает её, и не знает на самом деле, что это такое, говоря о ней. С удачливым можно говорить без особой опаски, ведь если сказанное ему не понравится, он может порадоваться своей удаче и презрительно отнестись к говорящему. Но говорить с неудачником совсем другое дело; здесь приходится опасаться, чтобы твоя речь, не придясь ему по сердцу, не стала для него новой мукой, чтобы он не стал ещё нетерпеливее, полагая, что говорящий не знает по себе того, о чём говорит, и не обиделся на то, что его желает утешить тот, кто не испытал его страданий. Но, как бы то ни было, верно, что неудачник часто не понимает, что такое удача. Хотя в другом смысле кто понимает это лучше, чем он? Ведь кто лучше бы мог рассказать об удовольствии быть богатым, нежели тот, кто питается крохами; кто ярче изобразил бы силу и власть, чем тот, кто томится в рабстве; кто увлекательнее описал бы прекрасное единение людей, чем тот, кто одинок в жизни? Но умеющий нечто изобразить не всегда, пожалуй, понимает сам себя; а тот, кто не понимает сам себя, как мог бы в более глубоком смысле постичь то, что присутствует вне него? Если же он, напротив, понимает себя, или ищет себя понять, если он поистине заботится о том, чтобы себя понять, если внутренний человек обретается в этой заботе, тогда он поймёт удачу, тогда он поймёт смысл того, что ему отказано в ней, тогда он не будет занимать себя представлениями и укреплять себя мечтаниями, но в невзгодах станет заботиться о самом себе.

Тогда и неудача помогает утвердиться во внутреннем человеке. Казалось бы, может ли быть иначе? Ведь внутренний человек обретается в заботе, а неудача как раз даёт всему внешнему, видимому, осязаемому уйти и нарушиться. Но всегда ли озабоченность этим одновременно вызывает к жизни внутреннее? И трудности всегда заботят человека, но всегда ли эта забота — о Боге? Не чаще ли жизнь подтверждает правоту серьёзного слова, принадлежащего тому, кто предостерегал от неудач [103], и значит сказанного им со знанием дела: слова о том, «что и трудности это искушения». Посмотри на того, кого гложут заботы! Посмотри на него внимательнее, ты едва ли узнаешь в нём того, кого знал в то время, когда он такой радостный, такой сильный, такой доверчивый вышел в жизнь. Тогда ему было столь ясно и столь желанно его предназначение в жизни, и мысль его знала, к чему он стремится, и сердце держалось этого, и сила его непрестанно трудилась — и надежда обещала ему счастливый итог его стремлений. Ведь в нём жила и надежда, этот отеческий дар неба ребёнку; надежда, которая с ребёнком вырастает и с которой юноша выходит в жизнь. Эта надежда была готова за всё ему поручиться. Кто, — думал он, — дал ему эту надежду, если не Бог, Сущий на Небесах; а тогда не должна ли она быть оправданной во всём этом мире, во всех государствах и царствах, принадлежащих небесному Царю, дающему её человеку! Но оказывалось, что всё обстоит не так, и вскоре трудности вырывали у более сильного или выманивали у более слабого его прекрасную надежду. Тогда он совершенно терялся. На небе для него больше не было Господа, огромный мир оказывался ареной дикого мельтешения жизни, и не было ни уха, которое бы собрало путаницу звуков в созвучия, ни руки, которая со властью вмешалась бы в происходящее. Какие бы утешения ни были доступны ему в жизни, надежда, полагал он, была потеряна — и надежда оказывалась потеряна. Тогда его душу начинали мучить заботы. И чем более пристально смотрел он вниз на то беззаконие, в котором, как ему казалось, всё растворялось, тем большую силу получало оно над ним, пока наконец оно не околдовывало его совершенно так что, его мысль начинала кружиться и сам он падал в него и терял себя в отчаянии. Или если заботы не получали над ним такой соблазняющей силы, его душа становилась всё же безучастной и чуждой всему. Он смотрел на всё подобно другим, но его глаза постоянно читали невидимые письмена, говорящие, что всё есть ложь и пустота. Или он начинал избегать людей и втайне убивал свою душу, изнуряя её заботами, темными мыслями, бесплодным служением неспокойным настроениям. Чего недоставало такому человеку, чего он не обрёл, всё потеряв, если не утверждения во внутреннем человеке? — Напротив, тому, в чьей душе обреталась внутренняя забота прежде, чем её достигали заботы, идущие извне; тому, чью душу радость никогда не захватывала настолько, чтобы он перестал искать Божьего свидетельства, а внешние заботы никогда не переполняли так, чтобы для него исчезала возможность радоваться, пока он был только ещё в поиске Божьего свидетельства, — ему заботы, приходящие извне, мало–помалу становились друзьями. Они соединялись в нём с внутренней заботой, предотвращавшей его от неверного взгляда на жизнь и помогавшей дать душе возможность погружаться в свои заботы до тех пор, пока не будет найдено искомое свидетельство. И он мало–помалу становился всё более лёгким, он постепенно сбрасывал земную тяжесть мирских желаний и обретал покой в Божьем свидетельстве, радуясь обретённой на этом пути надежде. Надежда эта — та, о которой Писание говорит, что она приходит от опытности [104]. О какой опытности говорит Писание; о той ли, в которой человек убеждается, что получает всё, чего он надеется получить? Писание говорит, что эта опытность происходит от скорбей. Значит, проистекающая из неё надежда не может быть обращена на мирское, ведь она приобретается в нужде, и обретает силу благодаря нужде. Итак, неудача помогала ему утвердиться в внутреннем человеке, — ведь тот, кто научился тому, чему он научен, благодаря страданию, и научился хорошему благодаря страданию, он не только получил лучшее образование, но и нашёл нечто гораздо большее — лучшего Учителя, — а тот, кого учит Сам Бог, утверждается во внутреннем человеке. Даже если бы он при этом потерял всё, он бы и выиграл всё, — Авраам владел только склепом в Ханаане, и всё же был избран Богом.

Посмотри на обиженного. Он жалуется не