Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

нему в крике ропота и отчаяния; дабы он мог жаловаться и даже проклясть жизнь безо всякого отзвука веры, доверия и смирения в голосе; дабы в упрямстве он сумел задушить и самый свой крик, чтобы ничто не выдало того, что есть Некто, Кому он хотел бросить вызов. Лишь изнеженный мог бы пожелать, чтобы Иова не было рядом, дабы ему суметь чем скорее, тем лучше ослабить всякую мысль, в дряхлом бессилии отказаться от любых подвижек, исчезнуть в ничтожном и позорном забытьи.

Слово, напоминающее об Иове, как только его произносят; слово, которое оживает в уме всякого человека, стоит лишь назвать имя Иова, — просто и незамысловато, в нём не сокрыто никакой таинственной мудрости, достойной глубокомысленных исследований. Когда ребёнок читает это слово, и оно вверяется ему, как приданное, про которое он ещё не знает, на что его употребить, он понимает это слово, и понимает в нём по сути то же, что и мудрейший из людей. И всё же ребёнок не понимает его, или, вернее, он не понимает Иова, ведь ему никак не постичь той нужды и беды, в которой Иов был испытан. Ребёнок может иметь об этом лишь тёмное предчувствие; но — благословен ребёнок! который понял это слово, и почувствовал, что то, что он не в силах здесь постичь, это самое ужасное из всего, что может быть; который по–детски живо и ясно решил, что это — самое ужасное, ещё не зная невзгод и трудностей, способных стать поводом лукаво сомневаться в этом. Когда юноша обращается к этому слову, он понимает его, и понимает в нём по сути то же, что и ребёнок, и мудрейший из людей. И всё же юноша, пожалуй, не понимает его, или, вернее, он не понимает Иова, не понимает, откуда возможно прийти той нужде и беде, в которой Иов был испытан; но — благословен юноша, который понял это слово; и смиренно принял то; что он не понял; ещё не зная нужды; способной стать поводом своевольно думать; будто ты столкнулся с чем–то; чего никому до тебя не доводилось вкусить. Когда взрослый рассматривает это слово; он понимает его; и понимает в нём по сути то же; что и ребёнок; и мудрейший из людей. Он понимает горе и нужду) в которых Иов был испытан; и всё же он; пожалуй; не понимает Иова; ведь он не в силах понять; как Иов был в состоянии это сказать; но — благословен муж! который понял это слово и восхищённо удержал то; что он не понял; и никакие горе и нужда не побудили его с недоверием думать об Иове. Когда испытанный; подвизавшийся подвигом добрым [120]; вспоминая это слово; произносит его; он понимает это слово; и понимает в нём по сути то же самое; что и ребёнок; и мудрейший из людей; он понимает беду Иова; он понимает; как Иов мог это сказать. — Он понимает это слово; и он толкует его; — даже если никогда ничего об этом слове не скажет; — лучше; чем толковал бы его тот; кто всю жизнь положил бы на то; чтобы изъяснить одно это слово.

Лишь испытанный — тот, кто испытал это слово, сам будучи испытан —толкует это слово верно; только такого ученика, такого толкователя Иов желает себе; лишь таковой учится у Иова тому, чему стоит у него учиться, тому столь прекрасному и блаженному, что всякое иное искусство и всякая иная мудрость по сравнению с этим являются детскими забавами. Но Иова мы поистине верно называем учителем человечества, а не учителем некоторых людей, ведь он каждому предстаёт как ориентир, каждого вдохновляет своим примером, каждого зовёт своим дивным словом. Бывает, что простоватый, не слишком одарённый или не слишком обласканный временем и судьбой человек коли не с завистью, то с озабоченным недовольством желает получить способность и возможность проникнуть в то, до чего докопались мудрецы и учёные как до верного на все многоразличные времена, в душе питая жажду не непрестанно учиться, а стать самому способным учить других. Но Иов никогда не соблазнит такового. Ведь что общего у него с человеческой премудростью? Разве может она сделать понятнее то, что легко понимают и простец, и ребёнок — понимают так же хорошо, как самый мудрый из людей?! На что здесь красноречие и сила слова? Разве могут они помочь говорящему или ещё кому–то совершить то, на что простец способен наравне с величайшим из мудрецов: поступок?! Разве, напротив, человеческая премудрость не сделает всё лишь более трудным, а искусство красноречия, — не способное при всём своём великолепии разом высказать то многоразличное, что вместе живёт в человеческом сердце, — не одурманит силу действия, навеяв ей сон пространным рассмотрением?! Впрочем, хотя это и так, и единственный не желает, чтобы его речь вторглась некстати между подвизающимся и тем, кто служит ему дивным примером и чей пример одинаково близок всякому человеку; старается не увеличить печаль подвизающегося, умножив его мудрость; следит за тем, чтобы подвизающийся не поймал сам себя в красивые слова бесплодных человеческих увещеваний, — из этого всё же вовсе не следует, что рассмотрение и размышление ничего не значат. Ведь если размышляющий не знал ранее слово Иова, ему в любом случае было бы полезно его узнать; если же он знал это слово, но не имел случая испытать его в своей жизни, ему было бы полезно понять, что однажды ему, быть может, придётся и на деле прибегнуть к нему; если он испытал это слово, но предал его, — возможно, полагая, будто это слово предало его, — ему будет полезно ещё раз рассмотреть это слово прежде, чем в буре сражения и огне борьбы снова бежать от него. Быть может, размышление обнаружит вдруг, какой смысл несёт для него это слово; быть может, размышление окажется живым и действенным в его душе как раз тогда, когда он будет нуждаться в нём для того, чтобы миновать сбивающие с толку мысли неспокойного сердца; быть может, то, что размышление рассмотрело по отдельности, соберётся воедино и оживёт в мгновение решения, и то, что размышление сеяло в тлении, восстанет в день нужды в нетленной жизни поступка.

Давайте же постараемся лучше понять Иова в его удивительном слове: Господь дал, Господь взял — благословенно имя Господне!

Жил в земле восточной человек, которого звали Иов; ему принадлежали блага земли, бесчисленные стада и сочные пастбища; «поднимало падшего слово его, и колено дрожащее он укреплял» [121]; в его шатре жизнь текла блаженно, словно в лоне небес, и