Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

помнил как о том, чего он лишён; радость, нехватка которой переживалась им теперь сильнее, чем когда–либо, — оказывалась губительна для него. То, что было радостью его очей, эти очи страстно желали видеть вновь, и неблагодарность наказывала себя тем, что рисовала это ему ещё более прекрасным, чем оно когда–либо было; то, что некогда было ему под силу, он жаждал быть способен совершать и теперь, и неблагодарность наказывала себя мечтаниями о том, чего он никогда не сумел бы совершить на деле. И так он обрекал душу постоянно томиться голодом в ненасытимом желании. — Или, быть может, в его душе пробуждалось поглощающее его страдание оттого, что он не сумел вполне насладиться радостными днями, не выпил сладострастно до дна их сладкое изобилие. О, если бы теперь ему выпало хотя бы мгновение счастья, если бы он хотя бы ненадолго мог вернуться к былому великолепию, дабы насытиться радостью и стать благодаря этому безразличным к боли! — он отдал бы тогда душу в руки жгучего возбуждения; и не сознался бы себе, достойно ли человека то удовольствие, которого он так жаждал; и не задумался бы о том, не следовало ли ему скорее благодарить Бога за то, что во время радости его душа не была такой дикой, какой она стала сейчас; он не боялся бы того, что его вожделение может быть ему в погибель; его не беспокоило бы то, что ещё более жалким, нежели то жалкое положение, в котором он оказался, был неумирающий червь вожделения в его душе. — Или, быть может, был кто–то, кто в мгновение потери тоже вспоминал то, что прежде было у него, но дерзко желал при этом не дать потере дойти до его ума. Хотя он и потерял всё это, его упрямая воля стремилась утаить от него потерю. Он не хотел понести потерю и предпочитал лучше тратить силы в бесплодном упорстве, теряя самого себя в безумной иллюзии владения потерянным или же трусливо в то же мгновение убегая от всякого проблеска смиренного желания понять, что было потеряно. И тогда забвение разверзало свою бездну не столько для потери, сколько для него самого; не потерю, а себя самого он прежде всего предавал забвению. — Или же он пытался оболгать то доброе, что некогда было ему даровано, внушая себе, будто оно было не так уж прекрасно и не давало ему радости; он мнил укрепить душу жалким самообманом, как будто в неправде есть сила. — Или его душа становилась легковесной, и он убеждал себя, что жизнь не столь тяжела, как кажется; что ужасное не таково, как о нём говорят, не столь уж невыносимо, — и это так, конечно, если тебе не ужасно — как не было ужасно ему — быть таким, каким он теперь становился. Но кто сумел бы прийти к концу, если бы захотел перечислить всё, что нередко бывает и, наверное, нередко будет ещё повторяться в мире? Не утомится ли таковой намного скорее, чем назовёт всех тех страдающих, что с неистощимой изобретательностью каждый по–своему извращают ясное и понятное, чтобы ввести в заблуждение самих себя?! Давайте поэтому лучше вернёмся к Иову. В день скорби, когда всё было потеряно, он сперва благодарил Бога, Который всё это дал; он не обманывал ни Бога, ни себя самого, и когда всё было потеряно и сметено, оставался тем, кем он был с самого начала — «простым и праведным пред Богом» [128]. Он признавал, что Божие благословение было милостью к нему, он благодарил за эту милость, и потому благословение не становилось для него теперь гнетущим воспоминанием. Он признавал, что Бог обильно и многообразно благословил его поприще, он благодарил, и потому воспоминание не обращалось в поглощающее беспокойство. Он не скрывал от себя, что всё у него было взято, и потому Господь, взявший всё это, вновь присутствовал в его открытой душе. Он не бежал от мысли о том, что всё это было потеряно, и потому его душа утихала, чтобы Божие просвещение вновь посетило её и нашло её доброй землёй, возделанной в терпении.

Господь взял. Не сказал ли здесь Иов нечто иное, чем то, что было на самом деле, не употребил ли он более далёкое выражение, прежде чем более близким обозначить бывшее. Его слово кратко и означает потерю всего; нам случается, не задумываясь, говорить так, копируя Иова, ведь эти слова стали своего рода благочестивой поговоркой; но связываем ли мы с ними, не задумываясь, и мысли Иова? Ведь разве не Савея не напали на его мирные стада, и поразили его слуг [129], разве о чём ином сказал сообщивший это вестник? Или разве не молния попалила овец и пастухов, разве о чём ином поведал вестник, сообщивший это, пусть даже он назвал молнию Божьим огнём? Разве не вихрь с того края пустыни опрокинул дом и погрёб под обломками детей Иова, разве вестник назвал какого–либо иного виновника или сказал что–либо о том, кто наслал этот вихрь? Но Иов говорит: Господь взял; в то же мгновение, когда он получает каждое из этих известий, он понимает, что взял это именно Господь. Кто открыл это Иову? Есть ли у него страх Божий, если он всё валит на Бога; не благочестивее ли поступаем мы, когда порой подолгу взвешиваем, можно ли так сказать?

Возможно, был в мире некто, кто всё потерял. И вот он принялся размышлять о том, как это произошло. Но целое оставалось для него непонятным и темным. Его радость исчезла, как сон, и забота стала для него чем–то вроде нового сна, но он никак не мог понять, почему из первого сна он был брошен в этот горестный второй; не Господь, но случай был тем, кто отнял у него всё. Или же он находил, что у него всё отняли обман и лукавство людей, или прямое насилие, подобное насилию Савеян, поразивших стада Иова и пастухов; и его душа возгоралась гневом на людей; и он полагал справедливым не упрекать в этом Бога. Он, в общем–то, хорошо понимал, как это произошло, самое близкое объяснение, которое у него было, состояло в том, что это сделали определённые люди; более же далёкое — в том, что эти люди были злы, и их сердца испорчены. Он понимал, что ближайшим образом именно люди навредили ему и, быть может, он в том же духе понял бы и то доброе, что пришло бы к нему от людей; но мысль о том, что Господь, живущий