Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

напечатлён образ Божий во славе, всё совершающий и умиряющий, всё приводящий в движение, будучи сам недвижим. Тогда ягнёнок спокойно пасся бы рядом с волком [144], и голубь вил бы гнездо рядом с хищной птицей, ядовитая трава была бы безвредна; тогда всё было бы хорошо весьма. Всё было бы истинным, ведь Адам дал всему настоящие, истинные имена [145]; всё было бы неложным — было бы тем, чем себя казало бы; правда возрастала бы из земли [146]. И при этом не было бы различения добра и зла, каковое явилось именно плодом вкушения плода познания; и никто не спрашивал бы, откуда всё приходит; глас Божий не шёл бы по Эдемскому саду и не спрашивал бы Адама, а Адам не прятался бы в саду и в своём внутреннем, но всё пребывало бы в открытости, и Единственным, Кто сокрывал бы Себя, был бы Господь, хотя Он и присутствовал бы во всём неприметно. У Адама не было бы времени спрашивать, откуда пришло то или это, ведь всё приходящее в то же мгновение предлагало бы себя как дар так, чтобы в принимающем его не возникало вопроса о Дающем.

Сорвав же запретный плод познания и разрушив мир и радость, человек впал в заблуждение — и прежде этого, и потом, уже посредством познания: змей обманул Еву (Быт 3:13), и с помощью обмана познание вошло в мир как обман. Плод познания, которым человек насладился, насадил древо познания в его внутреннем, и это древо стало приносить красивые плоды; уже не казавшиеся ему приятными; ведь плод познания всегда сперва кажется приятным и привлекает взор, но когда вкусишь его, он рождает труд, заставляет работать в поте лица и сеет волчцы и тернии. Случившееся в начале времён постоянно повторяется в каждом поколении и с каждым отдельным человеком; ведь плод познания приятен на вид. И если Господне предупреждение не смогло уберечь человека от этого обмана; то человеческий голос тем более способен лишь на то; чтобы сделать этот плод кажущимся ещё более приятным.

Врата Эдема были затворены; и всё переменилось; человек стал страшиться самого себя и мира; он спрашивал озабоченно; что есть добро и где найти совершенство; и откуда проистекает оно; если оно существует. Но приведённое знанием сомнение обвилось вокруг его сердца страхом; и змей; соблазнивший его приятностью плода; душил его. Как узнать; что есть добро и совершенство; не зная; откуда оно проистекает; и как узнать его исток; не зная; что есть добро и совершенство? Сомнение сразу же озадачивало его такими вопросами и подстерегало в попытках прояснить их, лишая его покоя. И это; случившееся в начале времён; повторяется в каждом поколении и с каждым отдельным человеком; плод познания не теряет своей действенности. По мере познания сомнение становится всё более внутренним, и знание, призванное, казалось бы, направлять человека, постоянно погружает его в нехватку и противоречия. Знание оказывается для него чем–то недостижимым, по чём он вздыхает; неким мыслимым блаженством, постоянно упускаемым его душой; оказывается знанием, которого стыдится его сердце, и постижением, влекущим лишь страх. Оно оборачивается то познанием самого себя, то познанием всего мира; то пробуждает каждую из способностей человека, то оставляет его вянуть в скуке. Знание переполняет его своим богатством и тут же морит голодом, оказываясь пустым.

Значит ли это, что нет ничего сильнее сомнения? Значит ли, что в дом этого сильного [147] может проникнуть лишь новое сомнение? Отнимет ли оно тогда орудия этого сильного, употребив против него те же самые орудия? Разве, напротив, второе сомнение не усилит тем самым первое? Разве это не хитрая уловка сомнения — внушать человеку, будто оно способно своими силами само себя победить, совершив тем самым не слыханное ни на небе, ни на земле, ни под землёй [148]: в борьбе с собой оказаться сильнее себя самого?! Как ведёт себя нечистый дух, когда он выйдет из человека; не возвращается ли он обратно с семью другими, так что последнее бывает хуже первого (Мф 14:25)? Или что происходит с человеком, который в борьбе с собой не признаёт, что если даже он был бы в силах всё одолеть, он бессилен победить себя посредством себя самого? Не оказывается ли его победоносное Я чем–то намного худшим того испорченного Я, которое оно победило; и не водворяется ли оно спокойно лишь до тех пор, пока в человеке нет более сильного Я — на поверку ещё более дурного? Поэтому нужно сперва связать сильного или подождать, пока он сам себя свяжет, и лишь тогда входить в его дом, чтобы забрать от него его орудия (Мф 12:29). То, что это так, признает всякий, кто честно испытывает пережитое, не предпочитая смиренной, хотя в ином смысле и возвышающей, истине блестящий обман, позволяющий обмануть самого себя и стать прежде всего предметом восхищения людей, удовлетворяющим их неверные требования и желание быть обманутыми. Тот, кто хочет лучше иметь малое с благословением [149], обладать истиной в заботах и терпеть, нежели ликовать по поводу призрачных побед, не станет превозносить само по себе познание, каковое всегда ставит свои дары в определённое отношение к приносимым им заботам. Он не станет отрицать, что познание воспитывает благодаря сопряжённой с ним боли, — если, конечно, он, будучи честен, желает быть воспитан, а не обманут, и хочет учиться искать во многом единое, в обильном насущное, которое, как это всегда бывает с насущным, дано незамысловато и просто.

Так давайте же ближе рассмотрим и уясним, чтобы его понять и стать как бы уловленными к свободе, прекрасное апостольское слово, которое разъясняет и что, и откуда: слово о том, что всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше.

«Если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него » (Мф 7:11. Лк 11:13). Эти слова с таким участием снисходят к обременённому заботами, с такой заботой обращены к обременённому заботами, что они сильны воздвигнуть его и укрепить в свободной и чистосердечной уверенности. Ведь если человек не занят, как это бывает с сомневающимся, великими мировыми бедствиями, становясь безразличен к себе в заботе о них, но, напротив, обременённый заботами, печётся, прежде всего, о своих делах, о своей скромной доле, то что ему можно было бы сказать более подходящее, чем это слово, которое в какой–то мере сродно ему самому: в котором есть что–то из