Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

что его забота превосходит заботу друга. Но тогда в мире нет ничего благого и совершенного; ведь всё благое, стоит ему появиться в мире, сразу же оказывается сомнительным; но сомнительно благое не есть благое; и благое, которое способно быть таковым лишь до тех пор, пока оно никак себя не проявляет, не есть благое. В мире же благое всегда зависит от предпосылок, которые отнюдь не благи.

И так выходило, будто нет ничего сильнее сомнения; ведь тому, что он сам понял, сам испытал, в чём сам с участием и заботой к своему огорчению убедился: тому, что земная жизнь есть суета сует [154] и желание человека дать доброе даяние бессильно и только питает душу беспокойством, — он находил теперь подтверждение в святом слове. Ведь он с ясностью и отчётливостью понимал теперь значение этого слова именно так, полагая, будто это слово отнюдь не ищет утвердить прекраснейшее в жизни, чтобы оно и впредь пребывало, но, напротив, втихую судит его, предоставляя ему исчезнуть. Таким разъяснением он силился помочь себе, пусть даже и сознавая, что это не может помочь ни ему, ни кому бы то ни было. Ведь чем помогло тебе то, что ты затворил глаза для блеска этого мира; чем помогло тебе то, что ты затворил уши от мирской болтовни; чем помогло тебе то, что твоё сердце стало холодным и всё — тебе чуждым и безразличным; чем помогло тебе знание того, что люди не дают благих даяний; чем помогло тебе то, что ты узнал глубочайшую боль человеческой жизни — что даже любовь не способна давать даяния добрые — О! чем помогло тебе всё это, если только твои глаза не открылись вновь для Toro, чтобы видеть горнее; небесное величие; если твои уши не открылись для слышания невыразимых речей; звучащих свыше; если твоё сердце не стало чутким и изобильным; и если ты не протянул руки для того; чтобы принять всякое даяние доброе и всякий дар совершенный; который нисходит свыше, так; чтобы твоя левая рука не знала; что делает правая [155]?!

Впрочем; как ты читаешь?! Ведь разве это слово изменилось; разве оно говорило когда–нибудь что–то иное; нежели то; в чём ты; по–твоему; убедился; и из–за чего ты забываешь о том; что оно говорит сверх этого? Разве это слово скрывало когда–нибудь; что человек не способен давать благие даяния? Будь он способен их давать; он не нуждался бы ни в чём Божьем. И разве эта речь была бы совершеннее и богаче на утешение; и разве была бы жизнь таковой; если бы Бог и вправду давал добрые даяния ровно так же; как даёт их отец? Конечно; это слово говорило о том; в чём ты убедился. Но оно говорило об этом — чего ты не хотел понять — как о том; что должно отойти затем в сторону; говорило для того; чтобы пробудить боль; которая сделала бы душу восприимчивее к тому, что слово имело сказать сверх этого. То, что мир лежит во зле, означает ли, что и Бог не благ и не добр? И разве было бы для тебя лучше, чтобы Он был добр и благ лишь так, как добр и благ мир? Не является ли единым на потребу и единым блаженством во времени и в вечности, в нужде и в радости то, что Бог есть единое Благо, и что никто не благ, кроме Бога [156]? И не является ли единым во спасение, единым, наставляющим на путь, — будь это приветливые тропы радости или тесный путь скорби, — то, что Дух Божий благ, и Он ведёт тебя «на долы ровной стези» [157] (Пс 142:10).

Читай же тогда дальше: «…тем более Отец ваш Небесный даст блага просящим у Него». Здесь не сказано, что Отец Небесный умеет давать благие даяния, но говорится: даст, — ведь Его умение не есть нечто иное, чем Его даяние, Его умение не расстаётся с даянием, предоставляя последнее самому себе, но ведает этим даянием во всякое мгновение, а значит, и в мгновение, когда человек его получает. Но если так, то понятен смысл уподобления, к которому прибегает здесь образная речь: тогда понятно, что любовь отца никогда не может быть такой, как любовь Бога, — столь крепкой, столь глубокой, — и потому любовь отца не может того, что может Божия любовь, всемогущая в своей беспредельной силе.

Если это слово понимать так, то образ, который делал его понятным для несовершеннолетних, но трудным для взрослых, отходит в сторону, и это слово говорит ровно то, что говорит апостол: что всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше. Тем, чем не обладает земная жизнь, тем, чем не обладает никто из людей, тем обладает один только Бог, и то, что Бог один этим обладает, делает совершенным не Бога, но добро, поскольку это значит, что человек может участвовать в чём–то добром только благодаря Богу. Что есть тогда добро? То, что нисходит свыше. Что есть совершенство? То, что нисходит свыше. Откуда приходит оно? Свыше. Что есть добро? Оно есть Бог. Кто даёт его? Бог. Почему добро есть даяние, дар, и почему это не образное его именование, но единственное действительное и истинное? Потому что оно — от Бога,· ведь если бы оно появлялось благодаря самому человеку, или же усваивалось бы человеку благодаря другому человеку, то оно не было бы ни добром, ни даром, но лишь казалось бы таковым, ведь Бог — единственный, Кто, давая дар, даёт и условия для его принятия во благо; единственный, Кто, давая, всё уже дал. Бог даёт и хотение, и действие [158], Он начинает и совершает доброе дело в человеке [159].

Будешь ли ты отрицать, мой слушатель, что понимания этого не в силах отменить никакое сомнение, ведь это понимание пребывает за пределами всякого сомнения, пребывает в Боге?! Если же ты не желаешь пребывать в этом понимании, то только потому, что ты не хочешь пребывать в Боге, в Котором ты, впрочем, живёшь, и движешься, и существуешь [160]. Но тогда почему ты этого не хочешь?! Даже если это понимание и непостижимо для сомнения, оно не становится от этого неистинным; напротив, оно само стало бы сомнительным, если бы сомнение оказалось в силах его постичь. И если это понимание не может и не желает вдаваться в область сомнения, оно не становится от этого неистинным; напротив, если бы оно погрузилось