Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

предпосылками как с игрушками способности воображения, способны лишь встать на пути у свободы с её силой действовать и могут лишь опечалить дух [192] вымышленными стремлениями и болью. Ведь даже в отношении более резкого противопоставления апостол Павел самой краткостью своей речи даёт понять, что здесь не время для долгих раздумий: «Рабом ли ты призван, не смущайся, но если и можешь сделаться свободным, то лучшим воспользуйся» [193]. И даже если никто не способен быть столь сильным в краткости, как апостол, мы тоже не хотим раздувать размышления, но хотим призвать душу от развлечений в то равенство, которое становится явным, когда мы вместе с апостольским словом проходим сквозь все различия. Давайте же попробуем вместе с этим словом словно бы выйти за пределы различий, позволив ему напоминать нам о том, что всякое даяние доброе и всякий дар совершенный нисходит свыше. Ведь если это стоит непреложно, тогда упразднено всякое различие, тогда различие в несовершенном, которое остаётся для человеческих даров, исчезает при звуках апостольского слова — этого божественного припева, способного разрешить всякое различие в равенство перед Богом.

Апостольское слово призывает тогда того, кто имеет возможность давать, смириться под это слово вместе со своим даянием. Впрочем, если он не расположен давать, это слово ничего не будет значить для него. Если он как змей сидит над своими земными сокровищами, или если он лицемерно говорит, будто то, чем он мог бы помочь, уже отдано и «есть дар» [194], или если он скуп и завистлив в отношении духовных дарований — на что ему тогда это слово, которое учит верно давать? Конечно же, он не чувствует никакой нужды в таком руководстве; и это слово, способное быть в помощь даже самому бедному, ничем не может ему помочь.

Но если, напротив, ты хочешь давать, тогда подумай, являешься ли ты, по слову апостола [195], тем радостно дающим, который приятен Богу. Если твоё желание не радостно, то лучше выброси свои обильные дары, отринь богатства, которые связывают и томят твою душу, принося тебе лишь мучение, измени, если это возможно, свой земной облик, и не мни себя способным кому–либо помочь — ведь тогда ты сам в первую очередь нуждаешься в помощи. — О! ведь всякий добрый и всякий совершенный дар нисходит свыше; и Провидение не имеет нужды в твоих благах и пожитках, ведь у Него всегда есть в распоряжении 12 легионов ангелов [196], готовых служить людям; а если бы Оно и нуждалось именно в твоём имуществе, Оно всегда могло бы взять его у тебя точно так же, как Оно тебе его дало. Но если ты усвоил иную премудрость — будто нет никаких добрых даров ни на небе, ни на земле, тогда, удержишь ли ты всё или же всё отдашь, тебе не достичь и не сотворить равенства перед Богом. — Или если ты неправедно обрёл богатство, и твои руки запачканы, чем тогда будет даяние, если не глумлением над Богом, и как тебе понять, что доброе даяние нисходит свыше, если ты не думал даже давать всякому то, что ему причитается [197]?

Если же всё–таки ты хочешь давать, слово апостола бдит над тем, чтобы ты не пожелал взять это обратно, ведь иначе не может проявиться равенство именно перед Богом, а не то равенство, которое имеет место, когда подобное привлекает подобное, когда богатый делает пир для богатого, чтобы тот в ответ пригласил его, и сильный мира сего поддерживает сильного. Но ты, быть может, желал давать свои даяния нуждающемуся и помогать тому, кому нечем тебе за это воздать, и всё же ты нечто требовал от него: уважения, поклонения, подчинения — то есть, его души. Сколь же великим мнил ты тогда то малое, чем ты владеешь, — пусть даже ты и богаче всех людей, и твоё имя затмевает имя того, кто веками считался самым богатым и синонимом богатства [198]; пусть даже нет в мире такой высокой горы, с которой можно было бы увидеть хоть что–то, не принадлежащее тебе?! Разве ты забыл, что был уже тот, кому не составило труда забраться на самую высокую гору, вершина которой терялась в облаках, показать все страны и все богатства мира Взалкавшему, и сказать: «Всё это дам Тебе, если, пав, поклонишься мне» [199]? Разве ты забыл, что это был искуситель? Или же ты на самом деле желал, так поступая, вредить другому: желал своими благодеяниями враждовать на его душу? Но сколь же поистине велико то, в чём нуждается человек, чтобы жить, если жизнь его — не в пище и питии [200]! Если ты хочешь силой страха подчинить себе нуждающегося, не боишься ли ты, что он одним–единственным словом отнимет блеск у всего твоего величия и обратит твоё серебро и золото в фальшивку, которую никто у тебя не примет? Но разве же вправду желаешь ты предать своего ближнего поцелуем [201], убить его душу, спасая его плоть?! О! всякий добрый и всякий совершенный дар нисходит свыше, и земные сокровища не имеют никакого особого права, никакой привилегии так называться. А потому, имея возможность давать, никогда не забывай и ради себя, и ради другого о том, что это — свыше, и что скорее уж ты, мнящий быть другому благодетелем, можешь в нём нуждаться — нуждаться в том, чтобы он отказался брать у тебя и дал тебе понять, что вы не подходите друг другу, что он не настолько низок, насколько ты высокомерен, что ты не в силах погубить его душу, пусть даже ты и можешь сделать так, чтобы страдала его плоть. Не давай свои блага в рост [202], не поступай подобно тому, кто умеет сделать так, чтобы его даяние вернулось к нему с лихвой, и не делай ещё более страшного — не способствуй тому, чтобы другой человек оказался в убытке, который не способен возместить и весь мир: чтобы он повредил своей душе. Давая твоё даяние, будь бдителен, и даже если ты сам не давал к этому повода, но замечаешь, что нуждающийся вводится этим в соблазн, дай голос увещеванию, обрати его взор к Богу; всякий же раз, когда ты даёшь, не забывай о том, с какой едва ли не легкомысленностью тебе отпущено наслаждаться твоим богатством, и о том, что бесконечно важнее, блаженнее и лучше этого спасти душу. Когда мысль об этом станет живой в твое душе,