Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

будет забывать это равенство, теряя самого себя и рассеиваясь в обманчивых мирских различиях, всё же когда он снова придёт в освящённое место, его душа будет хранима там в равенстве пред Богом и укрепляема в том, чтобы хранить это равенство и в мирской суете, ничем не смущаясь. Пусть в мире сем царит неутомимая суета различий, которые ищут разукрасить или очернить жизнь и обращаются то манящей целью, то наградой победителю, то тяжким бременем, то спутником потери; пусть в мире сем внешняя жизнь то тщеславно раздувает различия, то озабоченно и трусливо тяготится ими; — но здесь, на освящённом месте, словно в могиле, не слышен голос правителей; здесь, словно по воскресении [181], нет различия между мужчиной и женщиной [182]; здесь не звучат самонадеянные претензии умников; здесь не кажут себя мирские роскошь и великолепие, ведь здесь их видят, словно бы не видя; здесь тот, кто учит, всем слуга; здесь бблыпим является самый малый, а самый сильный в мире сем является более всех нуждающимся в заступничестве; здесь всё внешнее совлечено как несовершенное, и равенство является истинным и спасительным — спасительным равным образом для всех. Ведь если здесь пользующийся миром сим, как не пользующийся [183], а не пользующийся не вожделеет им пользоваться; если «униженный хвалится высотою своею, а богатый — унижением своим» (1:9–10); если здесь находит прощение женщина, взятая во грехе [184], и судится тот, кто всего лишь смотрит на женщину с вожделением [185], — то разве не поистине присутствует здесь равенство, и разве не упразднено здесь рабство мира сего, закон которого улетучился, словно облако, и забыт, будто детский лепет, уступив место совершенному равенству «закона царского: возлюби ближнего твоего как самого себя» [186], — так что никто не вознесён над тобой — ведь он твой ближний, и никто не унижен и не умалён пред тобой — ведь он твой ближний, и ваше равенство ты утверждаешь и являешь тем, что любишь его как самого себя! Но увы! тому, кто столь высокомерен, что и здесь не может забыть различия; и увы! тому, кто столь принижен, что и здесь не может забыть различия.

И так же, как равенство, образно говоря, бдит у входа в это святое место и смотрит за тем, чтобы никто не входил сюда, не отложив всего, что принадлежит миру сему, не отложив могущество и нищету, дабы прошение могло звучать одинаково истинно и значить одно и для властвующих и могущественных, и для тех, кто больны и печальны, и для того, кто опирается на скипетр, и для угнетённого, которому остаётся довольствоваться тем, что Бог — его жезл и посох [187], — так и всякое зиждительное рассмотрение жизни оказывается таковым или чувствует себя привольно только в этом божественном равенстве и благодаря ему: в равенстве, которое делает душу открытой для того, что совершенно, а чувственные очи слепыми для различий, и которое, словно пламя, всё сильнее разгорается в различиях, и однако, говоря по–человечески, не сжигает их.

В этом святом месте и при всяком зиждительном рассмотрении жизни в душе человека появляется мысль о равенстве, помогающая ему подвизаться подвигом добрым против плоти и крови, против начальств и властей [188], и в этой борьбе обрести свободу для равенства перед Богом, будь его борьба скорее завоевательным походом против различий, которые желают послужить ему в земном благополучии, или же обороной от различий, ищущих устрашить его в земной нужде. Но равенство лишь тогда есть божественный закон, борьба лишь тогда есть истина, победа лишь тогда действительна, когда единственный борется за самого себя с самим собой в себе самом и не дерзает безгодно желать помочь всему миру обрести равенство во внешнем. Ведь польза от равенства во внешнем не так уж велика, а само оно невозможно если и не по каким иным причинам, то хотя бы потому, что все пришли в мир на то, чтобы благодарить Единого и быть для Него не одинаковыми. Бездумная же мирская поспешность, подталкивающая считать, будто те или иные внешние условия и есть истинное равенство, ради которого всё возвышающееся должно быть понижено, а низкое приподнято [189], сопряжена с ложным и несостоятельным мнением, будто истинное равенство способно найти выражение в каком–либо конкретном внешнем как таковом, — тогда как на деле его можно обрести и хранить при каком угодно внешнем; что разукрашенная поверхность и есть истинное равенство, несущее жизнь и истину, и мир, и согласие, — тогда как на деле это лишь бездушное и мертвящее единообразие.

Различия столь многообразны и сами в себе столь изменчивы (так, что одно и то же одному кажется пустяком, а в глазах другого вырастает до огромных размеров), что о них трудно говорить, и трудно найти определяющее выражение хотя бы для какого–то одного из них. Но для того присущего жизни различия, которое каждый сразу же обнаруживает, стоит только ему задуматься над словом апостола о том, что всякий добрый и совершенный дар нисходит свыше, имеется чёткое выражение, указывающее на, по–видимому, общее для всех жизненное противопоставление. Иметь возможность давать или быть вынужденным принимать, — это различие охватывает собой всё громадное многообразие людей, даже если в своём объёме оно игнорирует массу более близких характеристик. Этим различием люди делятся на два больших класса, и стоит только кратко его назвать, как всякий понимает его более пространно, связывая с ним множество радостных или тяжких воспоминаний; множество смелых надежд или мучительных ожиданий. На какие только размышления не наводит даже краткое слово о нём! Что только не способен рассказать тот, кто состарился в изнурительном служении этому различию! О чём только не задумывается юноша, когда он впервые удивлённо находит слово о нём над дверью в жизнь и, прежде чем облечься в это различие, размышляет: действительно ли блаженнее давать [190], и так ли это блаженно; действительно ли тяжелее принимать, и так ли это тяжко; что более желанно и что он выберет, если ему случится выбирать; верно ли, что, как сказано, лучше всего ничего не иметь в мире, чтобы иметь возможность сказать: наг пришёл я в этот мир [191], я ничем не владел в нём и был в нём чужим, и вот я снова нагим покидаю его; так ли тяжело и обременительно обладать земными сокровищами; правда ли, что делиться с другими — большой труд, сопряжённый с огромной ответственностью? Однако любые такие размышления, обходящиеся с жизненными условиями и