Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

детства, есть память о первом незабвенном жизненном впечатлении, память о любви отца к своему сыну, о том, как отец старается одарить тебя добрыми дарами! Ведь если твёрдо слово о том, что так же, как отец милует своих детей, так и Бог милостив к тому, кто Его призывает [150], что как отец даёт детям благие даяния, так даёт и Бог просящим у Него, — если это слово твёрдо, то оно даёт самое надёжное утешение. Так понял однажды обременённый заботами это слово и обрадовался ему: обрадовался тому, о чём это слово ему напомнило, обрадовался тому, что оно ему обещало; обрадовался тому, что оно своим напоминанием ещё раз воскресило в его памяти любовь отца, и тому, что это слово раскрывало любовь отца к нему во всей её благости, прибегая к ней для того, чтобы показать, какова любовь Божия, — но он и не помышлял о том, что это слово, как и всякое святое слово, может в разное время быть молоком для незрелых и твёрдой пищей для взрослых [151], оставаясь при этом тем же; он не подозревал, что слово может иметь другое разъяснение, делающее его ещё прекраснее; что эта образная речь может стать ещё утешительнее, если, напротив, действительное привлечь для разъяснения образов земной жизни; что смысл слова ещё сильнее утвердился бы, если бы оно было прочитано в таком — обратном первому — порядке, в чём душа обременённого заботами нуждалась бы, если бы в жизни всё обратилось против него. — Но вот он стал старше, и всё переменилось, всё ужасным образом перевернулось вверх дном; Бог, как оказалось, сказал иначе: сказал, что даже человек, совершеннейшее из творений, зол. И это говорилось не во гневе, не с желанием внушить страх, но в той же самой образной речи, которая в лучшем, что есть в земной жизни, искала выражение для небесного. В этой речи звучало слово: вы, будучи злы, — не как предмет обсуждения, но как истина на все времена. То, что утверждалось в этом слове, нарушало для обременённого заботами смысл всей этой речи в целом, — нарушало, поддерживая в нём убеждённость в том, чему его учила жизнь: что любовь даже самого порядочного человека, когда тот желает сделать для другого самое лучшее, бывает этому другому во вред; и что порой он сам, когда его чувство было чистым, когда он был готов на любую жертву, когда он желал сделать всё для другого человека, этому человеку причинял лишь боль. «Если, — говорил он тогда, — любовь Божия может давать даяния благие не лучше, чем это может любящий отец, то это слово не столь уж утешительно». И это слово становилось для него тем же, чем была для него теперь любовь отца: прекрасным, святым, грустным воспоминанием, возвышающим душу и пробуждающим в ней мысли о лучшем в человеке, но также и о человеческой слабости, оживляющим блаженную жажду души и вновь угашающим её и погружающим душу в печаль. И тогда он думал, что перерос это слово; он не понимал теперь заботливого наставления, которое то несло, не понимал, что слово осталось тем же, и что оно всегда обращалось к тем, кто сомневается в способности отцовской любви давать благие даяния, лишь с большей силой свидетельствуя им о Божьем сердце и Божьей воле.

И он углублялся в это слово, не желая дать слову возвысить его до себя, не желая оставить тени и образы действительного; и это слово утешения, слово силы становилось для него семенем сомнения. Ведь если человек, совершеннейшее из творений, — думал он, — зол, тогда и вся земная жизнь лежит во зле. Или же, всё, что есть в земной жизни, становится злым посредством человека, а без него, само по себе, оно и не доброе, и не злое; но тогда всё есть лишь видимость, нечто не–сущее, а это — определение злого. Где тогда добро, где совершенство? В этой образной речи говорится, что отец, хотя он и зол, даёт тем не менее своему ребёнку благие даяния, о которых тот просит, и не даёт ему камень, когда тот просит хлеба, или змею, когда тот просит рыбы [152], — и затем звучит слово, в котором этот образ находит такое употребление: если вы, будучи злы, умеете давать даяния благие, не даст ли их и Отец ваш Небесный? Но являются ли хлеб и рыба благими даяниями в себе и для себя, не суть ли они таковы лишь постольку, поскольку в них есть нужда, и не является ли нужда в них неким несовершенством, присущим человеческой жизни. И даже когда человек нуждается в них, разве не бывает порой для него полезнее, чтобы ему в этом отказали, как это было с блудным сыном, когда он просил о хлебе, а получал лишь рожки и жёлуди, в более высоком смысле нуждаясь в том, чтобы прийти в себя и обратиться от своего ложного пути. Итак, человек может уметь, то есть, быть способен давать благие даяния, но не может распознать, действительно ли они благи, равно как и, напротив, злодей может быть способен давать злые даяния, но не может распознать, действительно ли они злы. Сеявший на своём поле хорошее и чистое семя, был, конечно, способен его посеять, но, делая это, он не знал, что выйдет, не знал, что произойдёт, пока он будет спать, и что ему с ужасом придётся увидеть, когда он проснётся [153],· и даже если бы он и не спал, он не знал бы заранее, что ему — к ещё большему ужасу — пришлось бы тогда увидеть. Человек может знать нечто как полезное, он может считать его полезным, основываясь на собственном размышлении, или на опыте, или на свидетельстве других, он может быть способным это представляющееся полезным дать, но он не знает, даёт ли он действительно то, что думает дать. Он может знать, что есть благое как таковое — совершенное в себе и для себя, — но даёт ли он благое, он не может знать, если только он желает знать это иначе, нежели в безразличном для всякого знании о том, что он в принципе способен давать благое и иметь его данным ему, — знании, не отвечающем на вопрос заботы: благое ли даяние дал ты в этот раз? И если его душа не знает такой заботы, то он напрасно носит имя отца, ведь отец отличается от всякого иного человека именно своей заботой, и даже от лучшего друга отец отличается тем,