Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

нечто, она тем самым это и покрывает; и забирая всё, она всё покрывает; когда же она, забирая всё, ещё и даёт нечто иное, она не мерой покрывает всё. Людям часто кажется, будто не одна только любовь способна забрать и тем самым покрыть то, что им хотелось бы иметь покрытым. Однако уже древний язычник [78] сказал: человеку не ускакать верхом от того, что его гнетёт и заботит, ведь чёрная Забота поедет у него за спиной. Эти слова часто повторяют, находя в них глубокое знание человеческого сердца. И всё же, если бы древний язычник, ехавший по жизни с чёрной Заботой за спиной, не имел бы нужды оглядываться! — но ведь любовь как раз не оглядывается. Да и где бы очи, которые любят, взяли время на то, чтобы озираться назад, — ведь для этого им пришлось бы на мгновение отвернуться от любимого! Где бы уши, которые любят, взяли время на то, чтобы слышать жалобу, — ведь для этого им пришлось бы на мгновение перестать слышать любимый голос! И если очи косятся назад, а уши подслушивают, значит сердце мелочно, но это — не вина любви, да она и гневается на это. Тот, кто полагается на своё совершенство, тот не любит; и тот, кто вступает в сговор со своим несовершенством, тот не любит. Если человек полагает себя столь несовершенным, что считает, будто любовь для него исключена, это говорит о том, что он не любит, ведь он оценивает своё несовершенство и берёт его в расчёт точно так же, как тот, кто надеется на своё совершенство. А любовь забирает всё. И тот, кто всё сохраняет при себе, тот или желает радоваться о самом себе и не желает радоваться о любви, или желает печалиться о самом себе и не желает радоваться о любви.

Но для того, чтобы любить человека такой любовью, нужно иметь мужество желать любить. При этом, земной любви присуща тайна, и эта тайна в том, что она несёт на себе печать любви к Богу, без которой она стала бы нелепостью или же пошлым заискиванием: ведь как мог бы один человек быть столь совершенен в глазах другого, чтобы это пробудило в последнем благоговейный трепет или было в силах забрать поистине всё. Чтобы любить так Бога, нужно смиренное и свободное мужество; ведь любовь к Богу в груди всякого человека пробуждается, плача, словно новорождённый ребёнок, а не с улыбкой ребёнка, уже узнающего свою мать. И когда затем эта любовь к Богу желает держаться Господа крепко, враг страшно ополчается на неё, и сила греха бывает ужасна. Но любовь не смежает очей в час опасности, она выходит ей навстречу, чтобы, как говорит старинный сочинитель псалмов [79], пройти

Через стрелы греха

В покой рая.

И чем дальше от неё это множество стрел, тем ужасней оно, но любовь пробивается через них, и вот она видит всё меньше стрел, пока наконец все они не вонзятся в её грудь, и она, уязвлённая ими, но уже их не видя, не вступит в блаженство рая, где царит лишь любовь.

Когда Иисус однажды сидел за столом с фарисеями, в дом вошла женщина. Её туда никто не приглашал — ещё бы, ведь фарисеи знали, что она грешница. И даже если ничто иное не могло напугать и остановить её, то гордое презрение фарисеев, их молчаливое негодование, их праведный гнев могли бы, пожалуй, её устрашить; но она, «став позади у ног Его и плача, начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром». Здесь было страшное мгновение; всё то, отчего она одиноко страдала, её боль и укоры самой себе в её груди стали ещё ужаснее, ведь они нашли себе подкрепление в выражении лиц фарисеев. Но она пошла к Спасителю и этим нанесла удар врагу, она обрела мир и нашла отдохновение у ног Христа, потеряв себя в делании любви. Плача, забыла она то, о чём она плакала вначале; слёзы раскаяния стали слезами поклонения. Ей простились её многие грехи, потому что любовь её велика. В мире можно встретить тех, кто, потеряв свою жизнь в служении удовольствию, в конце концов теряют самих себя и уже самих себя почти не узнают. Мерзкая и страшная хитрость удовольствия заключается в том; что оно вводит человека в заблуждение о себе самом, побуждая его лишь поверхностно, скользя во времени, ощущать своё настоящее существование; и в том, что оно нагло ищет заставить Бога обмануться в Своём видении Своего творения. Этой женщине была дана милость словно бы выплакать саму себя, и, плача, войти в покой любви. Ведь тому, чья любовь велика, много прощается. А то, что «тот, кому много прощается, тот много любит», — это блаженная хитрость любви, благодаря которой нужда во многом прощении становится выражением для совершенства любви.

Однако если любовь, живущая в виновном, и способна лишить его чувства множества грехов, так что он, потеряв себя в любви, уже не будет видеть их, потому что любовь их покроет, — будет ли он навсегда избавлен от этого множества грехов? Не остановит ли его на пути нечто такое, что вдруг заставит его вспомнить то, что любовь покрыла: не предстанет ли человек на суд? И будет ли здесь любовь иметь ту же силу, так что и Судия не откроет множества грехов, потому, что любовь покрыла их? Ведь разве Судия позволит Себя обмануть, разве Он не проницает любой туман, делая всё явным? Разве позволит Судия Себя подкупить, разве Он не потребует непреклонно соблюсти всё, чего требует суд? Можно ли обмануть мирской суд? Предложи ему твою любовь, и твой долг останется прежним, — принеси ему лучшее из твоих сердечных чувств, и ты ничуть не уменьшишь свой долг; предложи ему слёзы раскаяния, и суд потребует своей справедливости. Но можно ли подкупить суд любви? Предложи ему золото, и ты будешь низок в его глазах; предложи ему власть и могущество, и он отвергнет тебя; предложи ему мирскую славу, и он вменит тебе в вину то, что ты её любишь; поведай ему о своих удивительных делах, и он вменит тебе в вину то, что они были совершены без любви. Ведь каждый суд требует своего: мирской суд требует принадлежащего миру, и для его очей сокрыто всё, чего миру недостаёт; но суд любви требует того, что принадлежит любви; ведь тот, кто судит, требует, а тот, кто требует,