Девять бесед 1843 года - Серен Кьеркегор

вместе с ним слово утешения потеряли всякий смысл оттого, что конец всему не пришёл, как было обещано? Или апостол праздно болтает о конце всякой вещи как о чём–то таком, что никак не касается ни его, ни кого бы то ни было, и говорит об этом столь в общих чертах, что не в силах удовлетворить любопытство? Разве не думает он о том, что когда придёт всему конец, его дни и дни его общины будут сочтены? Но с этим концом всему встретились и апостол, и его община; и это повторяется из рода в род; ведь всякий человек приходит на то, чтобы умереть и затем прийти на суд [75]. Однако в день суда нужно предстать во всеоружии [76], которое и есть в своём совершенстве то, о чём говорит здесь апостол. Это всеоружие есть любовь — единственное, что не упразднится, единственное, что пребывает с человеком как в жизни, так и по смерти, и что сильно одержать победу на суде. Ведь любовь — не мнимый друг, который втирается в доверие, а затем глумится над человеком. Нет, любовь пребывает с человеком верно; и когда он оказывается совершенно сбит с толку, когда помыслы восстают на него с обвинением, когда поднимают голову страхи, желая его судить, любовь запрещает им и говорит человеку: имей лишь терпение, ведь я пребываю с тобою, я, сбившая тебя с толку, но имеющая тебя утешить тем, что именно я это сделала. Разве же это не так?! Ведь какая сила способна так, как любовь, побудить решиться на то, о чём боязно и подумать! И разве страшно тогда, если любовь не сумеет разъяснить себя самой себе так, чтобы человек понял себя в ней; пусть даже никакая другая душа и не понимала бы его.

Давайте же ближе рассмотрим слово апостола. Он говорит; обращаясь к несовершенным; ведь разве имели бы совершенные множество грехов; нуждающихся в том; чтобы быть покрытыми! И именно несовершенных; сокрушенных он утешает мыслью; что любовь покрывает множество грехов. Мы не должны легкомысленно искажать слово апостола; не должны с умным видом вводить себя в заблуждение и увиливать от этого слова; полагая; будто тот; кто имеет любовь; непременно совершенен. К тому) кто не находит в себе множества грехов; нуждающихся в том; чтобы быть покрытыми; это слово не относится; но и тому; кто противится утешению; оно не принесёт пользы; ведь оно как раз призвано утешать; говоря; что в том же сердце; в котором есть множество грехов; способна обитать и любовь; и что эта любовь имеет силу покрывать множество грехов.

Давайте же тогда искать в слове апостола даруемое им утешение; размышляя над тем, как любовь покрывает множество грехов.

И всё же, как это возможно? — ведь любовь как раз открывает человеку глаза на свои грехи. В мире часто можно встретить того, кто живёт легко и беззаботно, в веселии юности; живёт, не считая себя совершенным, но и не тяготясь сознанием своей неправоты, до тех пор, пока не окажется уловлен любовью, которая покажет ему его несовершенство и слабость столь во многих вещах, что он уже не будет доволен своей прежней жизнью. Но разве проще приходится рассудительному? Он не одобряет легкомыслия юности, он бдит над собой, он стремится исправлять свои ошибки, но при этом он доволен собой, не боясь проверки рассудка, принимая честь от людей, готовый отстоять себя перед целым миром, — но любовь приходит к нему, и он, державший прежде голову гордо и властно взиравший на людей, опускает глаза; ведь он открывает в себе множество грехов. Способный выстоять перед придирчивым судом рассудка, он бессилен перед кротостью любви! Но, может быть, ничего такого не случается с праведным? Он силен против себя самого и не желает быть таким, как прочие люди [77], он знает, что тот, кто хочет себя сохранить, должен трудиться и во многом отказывать себе, но знает также, что он — победитель в этой борьбе, что он–то разумеет ту справедливость, что царит на небесах, — ведь он кажется себе праведным. Но вот с небес на него смотрит любовь, и гляди–ка! он, утешавший себя мыслью, что он умеет воздавать каждому своё: человеку человеческое, Богу Божие, — он, кто уже в этой жизни радовался тому, что сумеет дать отчёт на Суде, теперь видит в себе такое множество грехов, что ему не ответить и за тысячную их часть. Ведь любовь не просто в мгновение ока открыла сокрытое, она как будто умножила грехи и в будущем. То, что он в гордой вере в себя легко преодолевал, теперь оказывается для него трудным, потому что его душа уязвлена любовью. Там, где он раньше и не подозревал никакого соблазна, теперь он видит опасную западню, и он чувствует страх и трепет, которые прежде были не знакомы ему. И в том, что это открылось ему в свете истины, он легко убеждается; ведь лишь пожелай он вновь предаться своей собственной праведности, как искушение тут же исчезло бы.

Но тогда возможно ли, чтобы та же сила, что открывает человеку глаза на множество своих грехов; та же сила, которая, уязвляя сердце любовью, едва ли не умножает в человеке грехи; чтобы та же самая сила была способна покрывать грехи в этом же человеке? И разве не лучше было бы, если бы этого она не могла? Ведь чем тогда оказывается любовь? Ночным сном, в который впадает человек? Дурманом, заставляющим всё забыть? И если любовь в этом смысле покрывала бы множество грехов, разве это было бы чем–то достойным? Тогда уж лучше было бы сохранить лёгкость юности, или самоиспытание мужа, или человеческую самоправедность. Почему и мудрость, и рассудительность, и сердечный мир, и небесное блаженство, и самая жизнь должны обретаться в муках рождения, а любовь не должна знать никаких мук рождения? Но ведь любовь — не сон, и если даже говорить о ней в этом ключе, то следовало бы сказать: её первая мука рождения — это беспокойный, исполненный страха сон, за которым следует блаженное пробуждение в любви, покрывающей множество грехов. Ведь любовь забирает всё. Она забирает у человека совершенство, и если он поскупится его отдать, любовь покажется ему жестокой; но она забирает и его несовершенство, его грех, его беспокойство. Она забирает у человека силу; но и его скорбь. Да и какую самую страшную скорбь не покроет любовь, словно не бывшую, оставляя лишь радость любви о спасении ближнего? Забирая