Холмс. Гарольд Холмс - Miledit

— Технически… да. Но цель урока — освоить базовое преобразование, а не строить деструктивные гипотезы.

— Но это же потрясающе! — не унимался Гарольд, его глаза горели азартом первооткрывателя. — Если мы можем менять форму и, в перспективе, свойства объекта, то это открывает колоссальные возможности для… ну, скажем, для криминалистики. Представьте, преступник использует заклинание не для убийства, а чтобы превратить безобидный предмет в оружие, а потом обратно. Улики буквально испаряются! Или наоборот — можно подбросить жертве что-то обыденное, что позже трансформируется в смертоносный механизм с временной задержкой. Большинство магических убийств и прочих преступлений, судя по сводкам, совершаются… примитивно. Однако если преступник владеет трансфигурацией на уровне выше среднего, он может использовать в качестве оружия любой предмет в радиусе досягаемости. Буквально — что угодно. Превратить ковер — в сеть с шипами. Собственный платок — в удавку. Или, что более эффективно с точки зрения сокрытия улик, в тонкую, заточенную с двух сторон иглу длиной в ладонь? При должной сноровке удар в яремную вену или основание черепа был бы почти незаметен и смертелен. Причем после совершения действия можно трансфигурировать оружие обратно в невинный предмет, что затруднит установление орудия преступления. Вы не находите это… элегантным?

Повисла леденящая тишина. Падма Патил выронила свою спичку. Захария Смит смотрел на Гарольда с ужасом. Лицо профессора Макгонагалл стало напоминать мраморную маску.

— Я нахожу это глубоко тревожным и абсолютно неуместным для урока на первом курсе, мистер Холмс. Десять баллов с Рейвенкло. И покиньте мой класс. Сейчас же. Ваше присутствие здесь я считаю разрушительным для учебной атмосферы. Магия — не инструмент для изощренного насилия! Вы… вы демонстрируете тревожную склонность к… к…

Профессор не нашла слов. В ее мире, где даже темные волшебники чаще всего мыслили другими категориями и сейчас не особенно стремились убивать себе подобных (в конце концов, магической крови не так, чтобы и много), такой холодный, аналитический подход к магии как к криминальному инструментарию был чем-то чудовищно чуждым.

— Покиньте класс, — выдохнула она наконец. — Цель магии — созидание, знание, помощь. Не… изощренные фантазии на тему криминалистики. Ваши умозаключения не только неуместны, но и демонстрируют глубоко тревожный склад ума. Считайте, что пока вы отстранены от занятий по трансфигурации. Мне нужно… обсудить эту ситуацию с директором, и нам явно потребуется время, чтобы… пересмотреть ваш подход к учебе.

Гарольд вышел, искренне не понимая, в чем провинился. Он просто мыслил логически и видел потенциал. Маги, как он уже успел заметить, страдали поразительной узколобостью в криминальных вопросах. Все их преступления, о которых писали в «Пророке», были грубы, эмоциональны и оставляли тонны магических следов. Ни изящества, ни тонкого ума.

Этот и другие подобные инциденты быстро сформировали вокруг Гарольда определенную репутацию. Не просто «странного ворона», — на Рейвенкло странность была нормой, и его логические прыжки даже находили некоторое понимание, особенно, у своих, — нет. Среди остальных факультетов за ним прочно закрепилась кличка «Псих». Хаффлпаффцы, самые консервативные и пугливые, начали обходить его по широкой дуге, некоторые гриффиндорцы посматривали очень подозрительно (хотя другие, вроде близнецов Уизли, наоборот, проявляли неподдельный интерес). Слизеринцы наблюдали с холодным любопытством.

А сам Гарольд… Гарольд развлекался. Унаследовав от Шерлока не только дедукцию, но и его блистательное, разрушительное отсутствие такта, Гарольд не мог удержаться от комментариев. Он не рылся в чужих вещах, он просто видел. И иногда озвучивал увиденное, следуя той же логике, что и Шерлок в университетские годы: «Это же очевидно! И весело».

Он никому никогда не рассказывал об изменах — это было скучно и примитивно. Его интересовали паттерны, странности, маленькие тайны. Следуя по стопам приемного отца, он с легкостью мог сказать, обращаясь к какой-нибудь таящейся парочке, что-то вроде:

«Ваша синхронность в движениях и микро-жесты указывают на глубокую эмоциональную привязанность, выходящую за рамки простой дружбы. Поздравляю. Хотя, учитывая взгляды ваших семей на подобные союзы, советую быть осторожнее с совместными прогулками у озера по вторникам и четвергам».

Или мог, проходя мимо группы высокомерных старшекурсниц-слизеринок, бросить вслед: «Маркус Флинт, возможно, и не красавец по вашим меркам, но демонстрирует завидную регулярность посещений определенного заведения в Хогсмиде, куда, по идее, нас еще даже не отпускали. Вероятно, там ценят его… постоянство. Вы зря его игнорируете».

Реакции были предсказуемы: шок, ярость, смущение. Но главное — его почти вездесущее «всевидение» начало работать как социальный щит. Люди предпочитали не связываться с тем, кто мог с одного взгляда вычислить, где они были прошлой ночью и с кем.

Вообще-то, Холмс делал все это не со зла. Для него это были просто данные, логические выводы, такие же очевидные, как цвет неба. Он искренне не понимал, почему люди предпочитают сложную сеть лжи и недомолвок простой, пусть и неудобной, правде. Майкрофт когда-то вскользь упомянул, что Шерлок в юности поступал точно так же, сводя с ума всех вокруг. И теперь Гарольд лишь укрепился в мысли, что идет верным путем.

Вернувшись из воспоминаний, Гарольд обнаружил, что Гермиона Грейнджер все еще говорит, ее голос стал выше и обиженнее.

— …и такое поведение вредит не только тебе, но и репутации всех первокурсников! Мы должны показывать пример…

— Грейнджер, — перебил он ее. — Вы тратите время. Ваши аргументы основаны на предпосылке, что я стремлюсь к социальному одобрению или боюсь академических последствий. Это не так. Мой мозг устроен иначе. Он видит паттерны, связи и возможности там, где другие видят правила. Иногда я озвучиваю то, что вижу. Это раздражает людей вроде Снейпа или пугает людей вроде Макгонагалл. Это не моя проблема. Это проблема их восприятия. И, если уж на то пошло — вашего.

Иногда Холмс, даже при общении со сверстниками, любил переходить на «вы»*. Сейчас был тот самый случай.

— Моего восприятия? — сразу же вскинулась Гермиона. — Чем тебя не устраивает мое восприятие? Может, и со мной в целом что-то не так?

— Вполне возможно. Вы действительно хотите услышать мое мнение? — для проформы поинтересовался Гарольд и, получив подтверждающий кивок и скептически выгнутую бровь в ответ, начал говорить: — Ваша попытка читать мне лекцию о дисциплине — не что иное как проекция вашего собственного внутреннего конфликта. Вы подошли ко мне не потому, что вас искренне заботит учебный процесс или моральный облик профессора Снейпа. Вы сделали это потому, что я нарушил Правила. Правила с большой буквы. Ваше мировоззрение основано на жестком, почти механистическом следовании установленным нормам, потому что это единственный известный вам способ структурировать хаотичный и, как вы подозреваете, враждебный мир. Вы не гибки. Вы догматичны. Во-вторых, ваша самоидентификация