Кабальеро - Виктор Коллингвуд

— Ты приходить, — сказала она. — Я говорить: он приходить.

Рядом с ней, в свёртке из мягкой замши, лежало нечто. Было оно неправдоподобно маленьким: красным, сморщенным, с распухшими веками, приплюснутым носом и чёрным мокрым пухом на голове. На парадных портретах младенцы совсем другие — круглые, розовые, с ямочками. Этот походил на очень старого и очень сердитого человечка, которого зачем-то уменьшили.

— Возьми, — сказала бабка Устинья и сунула мне свёрток прежде, чем я успел придумать, куда девать руки. — Голову дочке держи. Вот так, на локоть. Не уронишь!

И я взял. Весила она примерно ничего. Держать её было страшнее, чем идти на лодке под ядрами: там от меня зависел исход, а здесь самое важное уже случилось без моего участия.

Дочь открыла глаза, посмотрела мимо меня мутным взглядом и зевнула.

— Ну, здравствуй, — сказал я. — Что же ты так рано-то…

И тут голос у меня сел. Тея приподняла руку и тронула край замши.

— Хина, — сказала она.

Моана, стоявшая в дверях, объяснила за неё:

— Хина — женщина в её род. Мать её мать мать. Тея давно выбирать, ещё в вода, на корабль.

— Хина так Хина, — сказал я.

Имя было хорошее. Спорить с матерью, которая всю ночь рожала эту девочку, мне бы в голову не пришло.

Радовались мы недолго. Пока женщины обмывали Тею и устраивали Хину, разговор пошёл о только что закончившихся родах: сколько они длились, в какой миг стало страшно и как хорошо всё обошлось. Женщины говорили спокойно, даже весело, потому что теперь уже могли себе это позволить.

А Моана их слушала. Всю ночь она просидела на лавке у занавески, и я обратил на неё внимание лишь тогда, когда она встала. Поднялась она боком, держась за стену; лицо посерело.

— Моана?

— Ничего.

Через минуту она согнулась.

Бабка Устинья взглянула на неё и заорала на весь дом:

— Вторую готовь! Гони мужиков! Лохань неси!

Дом снова пришёл в движение. Из второй половины в четыре руки выносили сундуки, тащили едва успевшую остыть воду, островитянки бегали и переговаривались на своём. Тея пыталась приподняться на локте, чтобы смотреть, но её всякий раз укладывали обратно.

Лангсдорф вошёл, поглядел на Моану, пощупал ей пульс и сказал мне негромко:

— Испугалась. Наслушалась. У женщины на сносях это открывает роды не хуже всякого срока. Ничего опасного пока не вижу.

Между схватками Моана зло и коротко требовала одно, тыча пальцем:

— Циновка моя. Не эта. Моя.

— Неси её циновку, — сказал я.

— Батюшка, да куда ж на голую циновку, у нас перина есть! — вскинулась одна из наших баб.

— Неси, я сказал! Что ещё, Моана?

— Трава. Комока. Мешочек. Под циновка класть. — Она глянула на меня исподлобья, ожидая спора. — Надо так.

В её сундучке лежал пучок сухой травы, привезённый с Нукагивы через два океана. Комока пахла пылью и никакой лекарственной пользы не обещала, однако сейчас заменяла Моане родной дом, оставшийся за десять тысяч вёрст, вместе с матерью и сёстрами.

— Мешочек под циновку, — сказал я бабам. — И не ворчать. Кто начнёт — пойдёт на двор!

Бабка Устинья только рукой махнула: у неё роженица была важнее всякой травы. После чего меня выставили вторично.

Во второй раз сени показались короче. Я уже знал, где скрипит половица, когда понесут таз и почему стучать в дверь бесполезно. Оставалось слушать: Моана кричала реже Теи, но гораздо злее.

Архипыч решил меня утешить.

— Вы, батюшка граф, не убивайтесь. Оно и лучше, что обе разом. Господь-то, он ведь как: коли уж посылает, так посылает.

Моана управилась быстрее — часа за два с половиной, если верить тетради Лангсдорфа, где промежутки были записаны с точностью до минуты.

Второй ребёнок закричал куда громче первого, сразу во всё горло.

Мальчик родился крупным, красным и горластым. Бабка Устинья вынесла его без пелёнок, чтобы все убедились: на месте всё, чему положено быть. Архипыч на радостях полез крестить младенца пальцем прямо на весу и получил по руке.

— Успеешь, — сказала бабка. — Отца пусти.

Моана лежала на своей циновке, накрытая до пояса; тёмная кожа блестела от пота, дыхание оставалось частым. Из-под циновки у изголовья торчал мешочек с травой.

Ребёнка она держала сама, и отдавать пока не собиралась.

— Танаоа, — сказала она.

Моана назвала сына и ничего объяснять не стала.

— Танаоа, — повторил я. — Хорошо.

Она подождала немного и спросила:

— Ты рад сын?

Ответить следовало быстро и точно: за простым вопросом стоял совсем другой.

— Я дважды рад.

Моана долго смотрела на меня, потом чуть подвинулась и сама вложила свёрток мне в руки, показав ладонью, как держать локоть, словно час назад меня ничему не учили.

Сын оказался ощутимо тяжелее дочери. Повозившись, он ухватил меня за палец всей пятернёй и стиснул так крепко, что я засмеялся.

— Хват, — сказал Архипыч из-за плеча с полным одобрением. — Этот своё возьмёт.

— Оба возьмут.

У меня никогда не было детей. В прошлой жизни всё откладывал, ждал, когда «всё наладится», да так и не завел. Правда, последние годы в Пномпене подумывал было, но раменская чувырла не соглашалась. Растолстею, говорила.

Со стороны смотреть на молодых отцов всегда было забавно. А в ту ночь я раз двадцать переходил из одной половины дома в другую. В каждой лежала измученная женщина с ребёнком, и ни одной нельзя было сказать то же, что другой.

Тея дремала и просыпалась от каждого шороха, тянулась проверить, на месте ли Хина. Моана не спала вовсе и смотрела в потолок.

К полудню я выгнал из дома всех посторонних, оставил двух женщин и бабку Устинью, велел Лангсдорфу ночевать у нас и лёг сам на лавке в сенях, поперёк той самой скрипучей половицы.

Проспал я четыре часа и видел во сне какую-то ерунду с погрузкой муки. Разбудил меня грохот: Архипыч переставлял в доме мебель.

За четыре часа моего сна старик пришёл к твёрдому убеждению: устроено у нас всё неправильно, и дети до сих пор выживали в этом доме исключительно чудом. То, что прежде детей здесь не было, его не смущало.

Шкуры оказались жёсткими, от стены тянуло, свет из оконца бил младенцам прямо в глаза, хотя оба ещё не