Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

опять пригласили врача. И врач, обращаясь к тете Тасе, сказала, что нужно время и тогда еще и в огороде побываете, и в садике своем посидите, вот так же, в подушках спервоначалу. А мне сообщила, что пока будет аппетит — будет жить, затем начнется белокровие, понадобятся наркотики, дежурство возле нее ночами. Сколько это продлится — сказать трудно, но нужно быть готовым ко всему.

Я сказала тете Тасе, что поеду в Москву, зубы замучили, может, удастся все-таки попасть в платную клинику или достать билет, чтоб поехать домой, что буду ей писать каждый вечер, а потом приеду обязательно, а может, еще и из Москвы вернусь, и попросила, чтоб она меня не теряла и не умирала бы без меня. И она, бедная, но светлая, пообещала, что все поняла, что постарается. Она знает, что доживает свои земные сроки, но не в отчаянии и не затаила обиду на здоровых, а такое случается, я знаю, и нередко, особенно с обреченными больными. Она же в светлой памяти, не казнится тем, что не так жила, не то делала, потому что жила и делала, как могла, умела, как складывались обстоятельства, но душа ее чиста… Вот меня бы спросили: знаю ли я, как жить? Я бы ответила — да, знаю. А так ли живу? Сказала бы, что нет, потому что обстоятельства бывают сильнее, да и разум не всегда согласуется с сердцем.

Тетя Тася — мой последний корешек, связывающий меня с моей родственной, жизненной жилкой. Оборвется она — и я долго не смогу обрести опору в жизни, в помыслах и в поступках — тоже… Когда я приехала домой, меня ждало письмо от тети Таси, уже предсмертное. Она писала:

«Здравствуйте, дорогие мои Маруся и Витя! Сердечный привет и самые наилучшие пожелания! Как видите, пишу, значит, жива, но держусь на волоске — очень больна. Без конца рвет. Есть ничего нельзя. Приходят врачи, делают уколы, дают лекарства, да они уж мне не нужны… Пишу плохо — руки дрожат. Память еще есть. Помню, как у вас гостила… Добрые воспоминания я унесу с собой. Не знаю, успеешь ли ты, Маруся, еще приехать? Недолго осталось жить… Простите меня…»

Особенно остро и больно вспоминается мне «тот последний половик», который остался недотканным в те прощальные дни, когда моя милая тетушка уже лежала в переднем углу, под большой иконой, успокоенная, с сомкнутыми губами, которые никогда уж не улыбнутся, ничего не скажут, не спросят…

Все свершилось… Спи спокойно, милая моя тетя Тася! И подари тебе, Господи, царствие небесное в месте светлом, в месте злачном, в месте покойном…

Свёкор

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА

Дочке Иринке было годика четыре, когда к нам приехал погостить отец мужа, мой свекор, Петр Павлович, кудесник и куролесник, выпивоха и плясун. Всякие злоключения в его разнообразной жизни, огорчения и переживания в себя он не принимал — такая легкая натура!

…Сидим за столом. Сын с отцом-гостем выпивают, едят пельмени, разговоры ведут, в основном Петр Павлович и в основном про моряцкую жизнь. Затем, поразглядывав сына, отец говорит:

— А ты, Виктор, постарел…

— А ты думал, я помолодел? Какую ты нам жизнь устроил, помнишь?

Свекор ко мне за подмогой:

— Маня! Мила Маня! Че он на меня так-то? Я ведь отец ему. Я ведь к ему, к вам в гости приехал…

Я помолчала в нерешительности, а потом дипломатично сказала своему свекру:

— Петр Павлович, ваш сын сам уже семейный человек, вот вы бы и сказали-посоветовали, чтоб он не повторял ваших ошибок…

В этот момент Иринка на патефон поставила веселую пластинку, накрутила ручку и, дождавшись «Камаринской», потащила деда плясать. Он не раздумывая тут же разулся и, погладив внучку по голове, сказал, что «в Сибире не пляшут, в Сибире бацают», — и тут же начал топотить-бацать на пару с внучкой.

Виктор Петрович в своем «Последнем поклоне» написал о своем отце все, что посчитал нужным и важным, о сиротстве, о горьком детстве. Написал и о том, как перевозил отца к нам на житье. Как говорится, не обошлось без проблемы «отцов и детей». А до той поры, пока Петр Павлович жил в Астрахани, работал капитан-директором на судне, развозившем пресную воду по разным «объектам», я от всей нашей семьи писала свекру ответные письма.

…Живя в Перми, мы купили избушку в деревне Быковка, и Петр Павлович побывал там раз-другой. Ему очень понравилось, и он каждое лето стал жить в Быковке — вольно ему тут, спокойно. В Астрахань наезжал к последней своей жене, Варваре Ивановне, гостем. Иногда писал ей письма, что живет благополучно, что ждет ответа как соловей лета…

Спустя время, когда мы уже переехали жить в Вологду, там, в деревне Сибла, на берегу реки Кубены, тоже купили избу, отремонтировали, все привели в порядок, от Петра Павловича пришла печальная весть, что умерла его дорогая жена Варвара Ивановна, сам он лежит в больнице, обострился проклятый псориаз. Тогда и перевез Виктор Петрович отца из Астрахани в Вологду. Но это потом, позже.

А пока — Пермь, Быковка, Петр Павлович везде свой человек, полудеревенский, полугородской. В молодости он мечтал попасть в начальники и попал, но из-за малой грамотности «недолго музыка играла», как говорится, сделал растрату и «был направлен» на строительство Беломорканала, даже значок «Ударник социалистического труда» получил. После немалое время удивлял он односельчан, вернувшись из заключения, оформив тот значок в красную, бориками собранную, окантовочку, убеждая, что это — орден, заслуженная награда.

В Быковке он чувствовал себя вольно, в выпивках себя не сдерживал. После тяжело переживал похмелье, но это он терпел про себя, хотя тело покрывалось коростами от вспыхивающей после выпивки кожной болезни. Делался свекор куражлив и надоедлив, наивен как дитя, и я иногда, бывало, терплю-терплю да и сорвусь… Однажды он предложил подладить печку в огороде: мол, вся расщелялась, плита треснула — кружочки проваливаются. На что сын отцу сказал: охота, дескать, так переделывай, все равно бездельем маешься.

Долго Петр Павлович возился. Со стороны посмотреть — все делал старательно. И сде-е-лал! Со стол высотой. Не углядел, что конец «увел» в сторону. Положил плиту, но она оказалась коротка — не рассчитал. Тогда он взял заслонку от этой же печки, выпрямил ее и ею как бы наростил плиту. Позвал сына, чтоб тот посмотрел, чтоб похвалил. Сын пришел, обошел печку, пожал плечами и сказал, мол, у Мани спрашивай — ей она нужнее. Я посмотрела и сказала свекру, что