Вампиры. Происхождение и воскрешение. От фольклора до графа Дракулы - Кристофер Фрейлинг

Влад представлялся как гротескная фигура, подобная Ричарду III Английскому и Ивану III Московскому, чтобы в будущем режиме его могли презирать в политических целях, обычно для укрепления их собственной позиции. Существовала даже легенда о предыдущем воеводе, Владе Драконе, который якобы вставал из могилы на закате, чтобы присматривать за своей территорией. В легендах о Владе (или даже о его зверствах, которые обычно приписывались сборщикам налогов того времени) не было ничего уникального – даже его имя. Автор «Дракулы» успешно перепутал двух Владов, отца и сына, но вряд ли он был особенно заинтересован во всем этом; у него были другие вещи на уме.

Критик Людовик Флоу написал о творчестве Стокера, и в частности о «Дракуле»:

Он является мастером банального стиля, в котором клише текут, как будто их толкает тот же напор, что и гениальность. Я не говорю это легкомысленно. В его интенсивном владении посредственностью есть полугероическое, всечеловеческое качество – как будто обыденность нашла чемпиона, который может носить ее цвета со всей торжественностью величия. Когда такой человек хотя бы один раз по-настоящему пугается, маскарад прекращается и вы получаете «Дракулу».

Литературные и исторические источники могут рассказать нам многое, но не всё. Когда сорокадвухлетний Брэм Стокер впервые задумал роман, у него на уме были не только книги. Флоренс Стокер, его вдова, вспоминала в 1927 году: «Когда он работал над «Дракулой», мы все его боялись… казалось, он был одержим духом этого произведения». Был ли он, как Джонатан Харкер, покорной жертвой соблазнительного вампира, которого, как ему казалось, он видел раньше? Был ли он, как граф Дракула, могучим, животноподобным существом инстинктов, который думал, что может раскрыть скрытую сексуальность даже у самой сдержанной английской девушки? Нуждался ли он в ком-то вроде графа, чтобы держать свои сексуальные порывы в узде – «этот человек принадлежит мне»? Или он, объятый ужасом, наблюдал за происходящим? Большинство объяснений кровосексуальной травмы Стокера (в виде его кошмара о принадлежности этому человеку) заставляют его казаться банальной версией одного из более печальных случаев психиатра Рихарда фон Крафт-Эбинга, с грубыми отрывками, написанными на латыни. Говорят, что это было связано с детским опытом кровопускания в больнице Дублина и страхом перед врачами; или с детской болезнью и подсознательным желанием съесть своих младших братьев; или потому, что он заразился третичным сифилисом в 1890 году (или это было в 1897-м); или потому, что холодность его жены заставила его обратиться к проституткам (так что он чувствовал себя виноватым и разочарованным одновременно); или потому, что он был одержим менструацией. Для всего этого пока нет ни малейшего устойчивого доказательства.

Сам Брэм Стокер, кажется, считал «Дракулу» простой приключенческой историей, которая также была христианской аллегорией – одиннадцать школьников против сил тьмы. Смысл романа явно гораздо глубже, чем он осознавал (в противном случае, помимо всего прочего, как можно объяснить ее непреходящее очарование), но насколько? Травму невозможно полностью восстановить, но если придерживаться книги, то многочисленные связи, установленные между кровью и сексуальным посвящением (связи, которые, разумеется, никогда не исследуются явно), предоставляют некоторые интересные указания. Одно возможное (если не особенно оригинальное) прочтение выглядит следующим образом. Когда Дракула кусает Люси, становится ясно, что она впревые прошла «инициацию». Однако вампир пьет не только ее кровь, ведь мужчины, которые ее любят, также переливали свою кровь в ее вены (Ван Хельсинг усмехается при мысли, что они все на самом деле стали «мужьями»); когда она теряет свою жизненную силу, они тоже теряют свою. Дракула также говорит Мине, что она стала «плотью от моей плоти […] родственной душой» через половое сношение с вампиром, но Ван Хельсинг не будет доволен, пока Люси Вестенра и Мина Харкер не станут снова теми скромными молодыми леди, какими они были раньше, поэтому он объясняет другим «мужьям» (которые также находятся в опасности, но иного рода), почему так важно не поддаваться вере в то, что желания плоти так же приятны, какими кажутся. Люси спасти уже слишком поздно (она «умерла» и восстала в новой, крайне соблазнительной инкарнации), но «та замечательная мадам Мина», у которой «разум мужчины… и сердце женщины» (сочетание, которое Стокер сам, кажется, находил почти столь же привлекательным, как и восхитительную Люси, бродящую по кладбищу), все еще может быть спасена, чтобы стать хорошей женой для Джонатана и хорошей матерью для их ребенка. Проблема в том, что в каждом из нас есть что-то от Дракулы. «Это зло пустило глубокие корни во всем хорошем, – говорит Ван Хельсинг, – в почве, лишенной святых воспоминаний, оно не может покоиться».

Как и падший ангел у Мильтона, Дракула может быть метафорой выбора, который мы все должны сделать. Однако в этом случае христианские средства недостаточны, поэтому Ван Хельсинг использует как оружие фольклора, так и оружие современной науки. Современная наука, например в форме переливаний крови, прямо связана с подавлением сексуального влечения – одной из неизбежных неудовлетворенностей цивилизации. Если это толкование верно, то «Дракула» является манифестом подавления влечения. Что бы ни снилось Брэму Стокеру, это должно было его очень сильно пугать.

Травма, конечно, могла касаться «неведомого страха» совершенно другого рода. Николай Гоголь, Алексей Константинович Толстой и Иван Тургенев написали свои фольклорные произведения о вампирах в те времена, когда царская цензура была особенно строга, и, представляя их как крестьянские сказки, смогли провести явную аналогию между вампиризмом и казаками или помещиками. Очевидно, тема вампира очень хорошо подходит для исследования отношений, связанных с проявлением власти – политической и социальной, а также психологической, как указал Жан-Жак Руссо. Диалектика господина и раба могла бы быть переписана как вампирские отношения, которые одинаково унижают обе стороны. Реакции на крестьянских вампиров XVIII века могут быть связаны с шатким положением и влиянием Римско-католической Церкви в тех областях, где укоренилось греческое православие или дохристианская магия (вампир как сатирическая проекция, своего рода зеркальное отображение преосуществления). Экзистенциалисты сегодня могут интерпретировать силу толпы как вампирическую (вампир – это другие люди). Два основных развития в жанре вампиров XIX века были связаны (на массовом уровне, особенно во Франции) с образом милорда Росбифа в Европе. Независимо от того, был ли дьявольский аристократ доминирующим и саморазрушительным или подчиненным и саморазрушительным, литературный (в отличие от фольклорного) вампир, которого он представлял, мог иметь какое-то отношение к английскому империализму.

Форма, а также содержание, которые принял «Дракула» в эпоху высокого империализма, казалось бы, подтверждают это последнее предположение. Форма представляет собой серию (в основном напечатанных на машинке) документов, собранных в коллаж, все они представляют точки зрения «посвященных» и все касаются