Мы уходили на войну, чтобы с неё вернуться - Владимир Чачанидзе

В военный бинокль с позиций мне хорошо были видны многоэтажки Херсона, которые молчаливо ждали, что вот-вот наконец-то прекратятся эти обстрелы. И мне хорошо видно, куда приходился прилет той или иной ракеты, которые были сбиты. Остатки все равно падали вниз. Это была неизбежность, поскольку силу притяжения Земли никто не отменял.

Вот и сейчас где-то далеко вновь сработал «Панцирь», и укропский «подарок», рассыпавшись на мелкие части, упал, не причинив никому вреда.

Понемногу к нам на позиции прибывало российское подкрепление. Интенсивно рылись окопы и строились блиндажи, мы обзаводились новыми соседями и новыми друзьями, но мучительно хотелось домой и главное – дождаться НАШЕЙ ПОБЕДЫ!

Каждый день, уже вечером, собравшись в блиндаже, ребята спрашивали:

– Ну что, Отарыч, есть что-нибудь новенькое.

И, конечно, новенькое было почти всегда, и я читал парням свои произведения. Читая, исподволь я наблюдал за лицами ребят, которые вдруг незаметно становились серьезнее, задумчивее, когда мои строчки, особенно некоторые строчки, будоражили душу и сердце, и это было мне понятно, и, естественно, как автору, приятно! Значит, я все пишу правильно. Так было всегда, потому что писать НЕПРАВИЛЬНО нельзя, никогда, ни в коем случае!

Как сейчас помню ранние военные годы, когда выходили мои новые книги – «Героями становятся не сразу», «Донбасский характер» и другие… Проезжая рано утром блокпосты, наши ребята тоже спрашивали:

– Отарыч, что нового?

И новое у меня было почти всегда! Я раздавал ребятам, дарил свои книги для мам, для невест, для дочек, для сыновей, в общем для всех, кто просил и хотел читать мои книги. И желание ТВОРИТЬ присутствовало во мне всегда и не покидает меня ни на одно мгновение. И я знаю, что так будет всегда, ибо это мое состояние души, чему я безмерно рад!

Если в человеке есть злоба и он сделал ее смыслом и сутью своей жизни, то она сжигает его самого, изъедает его собственной горечью изнутри.

После некоторого затишья сегодня ночью укрохерои снова попытались застать нас врасплох, но наша защита – «Панцири» – сработала безотказно. Зная, что возмездие не заставит себя долго ждать, зная, что будут новые бессмысленные жертвы, укрохерои продолжают идти на это… И каждому да воздастся!

А лето продолжало свое шествие, и солнце нещадно палило. Неимоверно жарко было внутри боевой техники – сущий ад. Это было мне знакомо по службе на корабле, когда мы стояли на боевых постах в машинных отделениях и приходилось нести вахту по четыре, а то и по восемь часов, бывало и по двенадцать часов. Тогда температура достигала и 80 градусов по Цельсию. Спасала верхняя охладительная система вентиляции, которую обеспечивала и моя холодильная команда. До металла невозможно было дотронуться, можно было получить ожог – такая вокруг была температура, и нужно было стоять под вентиляцией и следить за приборами, так что эта ситуация мне достаточно знакома.

Труднее с молодыми бойцами, которым было по восемнадцать-двадцать лет. Но и с этим мы все справлялись. Оставалось вокруг нас только одно поле, которое по счастливой случайности не сгорело, хотя туда были неоднократные прилеты. И это казалось удивительным. Каждый раз, когда я собирался писать продолжение, то думал, что начну с того, что поле таки загорелось. Ан нет! Пока оно цело! Отмечу только то, что и до нас начали долетать снаряды из пиндосовской дальнобойки. Их отличительная черта – почти бесшумный полет снарядов и своеобразный звук разрыва снаряда, похожий на глухой хлопок. Но нас разве чем-нибудь можно удивить?

Парни, ехавшие в тот день из города назад на позиции, рассказали, что они остановились на несколько минут на блокпосте, хотя не собирались этого делать. Решили поделиться с часовыми сигаретами. В это время, пока обменивались взаимными любезностями, впереди и ухнуло.

– Елы-палы, – произнес кто-то из ребят, сидевших в машине. – Аккурат там должны были быть мы!

Видимо, он успел просчитать временну́ю динамику.

– Да, – подтвердил кто-то, – это уже пиндосовские машинки.

Один из бойцов вспылил:

– Да неужели нельзя засечь эти шарманки и накрыть всех разом, ведь есть и космические силы, и другие наши возможности. Где все это, где? – несколько нервно закончил он.

Все молчали. И в этом молчании была некоторая правда.

Правда заключалась еще и в том, что опять по новостям и по сводкам наши дома, наши родные, наш Донбасс под огнем, и понимание этого было особенно болезненным в восприятии.

«По военным дорогам Донбасса» – так хотелось назвать когда-то книгу, которая теперь станет частью другой книги, которая называется «МЫ УХОДИЛИ НА ВОЙНУ, ЧТОБЫ С НЕЁ ВЕРНУТЬСЯ!».

Что испытывает человек, который осознанно берет оружие в руки? Могу сказать точно, он испытывает ощущение того, что он прав, и эта правда зиждется на его понимании справедливости, к которой взывают его РАЗУМ и ДУША.

Лежа в своей пулеметной ячейке, я держал пулемет в своих руках, а к нему двойной боекомплект (желал бы иметь и тройной), и думал обо всем этом. Хочу сказать, что легко об этом всем говорить и рассуждать тем, кто сидит в своих кресла, в своих кабинетах, стоит на трибунах, размахивая для убедительности руками и важно при этом раздувая щеки, бездумно пытаясь фантазировать и вырывать внимание людей из настоящей действительности, предлагая им мир своих буйных фантазий и своих фобий. А вот сунь ты их с оружием в реальность окопов и блиндажей, и все они потекут мозгами и не только ими.

Вот именно с такой действительностью приходилось порой сталкиваться сегодня, и всю эту реальность усиленно пытаются завуалировать, замаскировать, а иной раз даже выдать за действительность происходящих событий.

Именно поэтому все то, что должно сделаться быстро, оперативно и с должным результатом, происходит медленно, наперекосяк. То не вовремя прошла команда, то не вовремя ее отдали, то потерялись документы, и куча всевозможных глупых до абсурда аргументов приводит к недоумению.

Вот так и живем, вот так и воюем.

Глава двадцать первая

Даже умирающая змея может ужалить

Наступило утро 9 июля. Оно обещало быть таким же жарким, как и предыдущие рассветы в херсонских полях. Ночь прошла тихо, спокойно, и все ждали наступления дня, чтобы каждый смог заняться своими обычными делами. Кто-то собирался заступать в караул, кто-то постирать форму, а кто-то просто подшить кое-где потрепанную форму, которая свои прорехи не преминула выставить напоказ, поскольку во многих местах нитки просто прогнили и лопались каждый раз в новых местах. Ничего особенного в этом не было. Я, отстояв в утреннем карауле, зашел в соседний блиндаж, чтоб пообщаться с друзьями и, в общем-то, поговорить ни о чем. Еще не знойный